Андрей Посняков 
Демоны крови

Андрей Посняков
Демоны крови

Глава 1
Лето. Окрестности Чудского озера
ГОСТЬ

Благородные сеньоры, живя в сельской местности, никогда не занимались сельским хозяйством.
Марк Блок.
Феодальное общество

– Вот это тачка!
Миша посмотрел в зеркало заднего вида и ухмыльнулся.
– Да уж, по нашим дорогам только на таких и ездить. Кстати, что за модель‑то? «Опель‑Капитан»? «Испано‑Сюиза»?
Сидевший рядом с ним, на пассажирском кресле видавшего виды «уазика», Генка Горелухин – Геннадий Иваныч, мужик лет сорока с половиной, местный, заядлый рыбак и охотник – скривил в усмешке тонкие губы:
– Ну, ты уж скажешь тоже – «Испано‑Сюиза»! Где ее сейчас найдешь‑то? «Мерс» это, тридцать пятого года, Гитлер еще на подобном ездил, кажется.
Машинка и в самом деле была хоть куда – доведенная до ума, отлаженная, сверкающая никелем и лаком, двухцветный – красно‑белый – кабриолет с поднятым верхом, водителя Михаил разглядеть не успел – уж слишком быстро пронесся этот ретроавтомобильчик, здесь, на шоссе, «уазику» с ним не тягаться.
– Смотри, смотри, на нашу дорожку свернул, – Горелухин удивленно прищурился. – Это к кому, интересно?
– Может, автопробег? – притормаживая у заправки, предположил Миша. – Ну, это… Ударим по головотяпству и разгильдяйству и все такое прочее…
Геннадий Иваныч покачал головой:
– Не, вряд ли. Если б пробег – я б точно знал.
Тут Горелухину можно было верить вполне – он на ретротехнике был помешан, журналы специальные время от времени покупал, автомодельки – за неимением финансовой возможности приобрести какой‑нибудь репликар. В общем – разбирался.
Залив полный бак, Михаил закрутил крышку и, забравшись в салон, покатил по шоссе к лесной дорожке, куда совсем недавно свернул ретро‑«мерс».
– Дачники, может, какие, – тихо предположил Геннадий Иваныч – ну, не давала ему покоя эта машина! – Или туристы.
– А может, к Узбеку…
– Может, и к этому… – Горелухин презрительно скривился и сплюнул в окно. – Понаехали тут…
Узбека… и вообще, «узбеков», в поселке – сросшемся когда‑то из двух – леспромхозовского «Советский № 3» и древнего Сяргозера – не любили. К слову сказать, сие многолюдное семейство вообще‑то было чисто русским – Кумовкины, – просто вот лет пять, а то и больше – никто уже точно не помнил – назад они переехали в здешние края из Узбекистана, быстро обжились, выстроили приличный особнячок, кто‑то занялся лесом, кто‑то торговлей – конечно, были связи, иначе не позволили бы. Местных мужиков это злило – ишь, какие‑то там пришельцы живут во много раз лучше их! Миша в эти неприязненные отношения не лез, лишь прикидывал иногда, этак, по справедливости рассуждая – вот ежели б здешние мужики за воротник‑то не закладывали по любому поводу и без оного, глядишь, и сами бы жили не хуже…
– Чего, думаешь, мы хуже живем, оттого что пьяницы? – Горелухин словно подслушал Мишины мысли. – Ну, я вот не пью почти… И что? Богато живу?
Михаил ничего не сказал – а что тут скажешь? Хороший мужик Геннадий Иваныч, и работящий, и на все руки мастер, только вот невезучий, да…
– Вот ты, Миша, только не обижайся, как магазин‑то в поселке открыл? – скосив глаза, собеседник ухмыльнулся. – Вот просто так взял и открыл, да? Явился вот, здрасьте, мол, я Ратников Михаил Сергеевич, решил тут у вас поторговать?
– Ну не так, конечно, – Ратников усмехнулся. – У приятеля моего тут кое‑какие связи имелись… ну, среди местной власти. Василия‑то помнишь, приезжал ко мне как‑то?
– Василий… А, мент‑то питерский?
– Он.
Михаил резко свернул на лесную дорожку, и Горелухин едва не ударился головой о лобовое стекло. Хмыкнул:
– Я сперва думал, Вася – это брат твой. Очень уж вы похожи.
– Ну да, похожи, – Ратников улыбнулся – обоим слегка за тридцать, оба высокие, оба брюнеты, только у Миши глаза синие, а у Василия – карие. – Ганс только чуть младше, на год.
– Кто младше? – не понял Геннадий Иваныч.
– Ну, Ганс, прозвище у него такое, у Васьки, от фамилии – Ганзеев… Хотя и не только от нее.
Пару лет назад старший опер капитан милиции Василий Ганзеев внедрялся по служебным надобностям в среду исторических реконструкторов, всяких там клубов и прочих – косил под вермахтовского гренадера, форму даже пошил и все такое. Вот с тех пор и повелось – Ганс! Так теперь и на службе звали.
Ратников притормозил и переключился на пониженную, проезжая лужу и как только «мерседес» в ней не застрял?
– Ну вот, – задумчиво покивал Горелухин. – Я же говорю – связи! Лапы мохнатые.
– Ага, лапы… Я, Гена, еще и в Питере родительскую квартиру продал… сюда уж приехал на свой страх и риск… да, Ганс помог, присоветовал. Не столько ради себя, сколько ради Машки – ей деревенский воздух нужен, легкие.
– А‑а‑а… Это да, воздух у нас знатный – ложками есть можно! – Геннадий Иваныч зачем‑то снял кепку и, пригладив волосы, неожиданно улыбнулся. – Жена у тебя, Миша, славная! И красивая, и работящая, и приветливая… Где только такую нашел?
Где нашел?
Ратников только хмыкнул – знал бы ты, Гена, где!
– Так, значит, говоришь, супружница твоя легкими мается?
– Ну… не мается, но…
– Ей барсучий жир нужен! Натираться и внутрь… Что ж ты раньше‑то не сказал, а? – Горелухин осуждающе покачал головой. – Есть ведь у меня, привезу… хочешь, так прямо сейчас заедем?
– Спасибо, Гена! – от всей души поблагодарил Михаил. – Только это… сейчас некогда – в администрацию зачем‑то вызвали. Давай на днях?
– На днях так на днях, – Геннадий Иваныч вытащил из мятой пачки папиросину, сунул в рот и вопросительно посмотрел на некурящего – точнее, бросившего – Ратникова. – Я закурю, можно?
– Кури, кури, Гена.
Горелухин чиркнул спичкой, с видимым удовольствием затянулся и, выпустив дым, продолжал разговор:
– Я, кстати, знаю, зачем вас председатель зовет. Тебя, «узбеков», Пальчинского – всех, у кого заправки да лавки, ну и всякие там пилорамы… – Геннадий Иваныч презрительно сплюнул: частных предпринимателей он откровенно не любил, всех – ну вот разве что кроме Миши – считая ворами, мошенниками и проходимцами, да и вообще симпатизировал КПРФ. – Детский дом какой‑то на лето домишко снял – ну, интернат бывший – небось, спонсорской помощи хотят, вот к председателю и обратились, а он – к вам, к кому же еще‑то?
Председатель – так в поселке по старинке именовали главу администрации волости Юрия Михайловича Поганкина, не старого еще мужика, бывшего (при коммунистах еще) заведующего свинофермой, несмотря на свою фамилию, человека в общем‑то неплохого и в округе вполне уважаемого.
– А, – сворачивая к поселку, кивнул Михаил. – Для детского дома, значит. Ладно… Тебя, Гена, где высадить‑то?
– Да у магазина… Не, не у твоего – у ОРСа.
Магазин (бывший ОРСовский) назывался – «Немезида» – и принадлежал некой гражданке Капустиной, которую Горелухин на дух не переносил и даже продукты у нее покупал скрепя сердце – просто больше не у кого было. Ратников торговал промтоварами, сейчас вот разворачивался и с автозапчастями, о продуктовом ассортименте тоже, конечно, подумывал, но пока вот отдел не открыл, хотя в помещении бывшей школы – давно уже не функционирующей – подходящие местечки имелись, только вот нужно было нехило вложиться в ремонт. Но, вообще, если хорошо переговорить с тем же Поганкиным…
– Ну, спасибо, Миша, за то, что подвез…
– Да че ты…
– Маше привет большой… А за жиром обязательно заезжай!
– Хорошо, хорошо, заеду.

Простившись с Горелухиным, Миша проехал через сквер к старой школе, сиречь к собственному магазинчику – рядом с недавно отремонтированным крыльцом поблескивала на солнце синяя новенькая «Ока» – недавний подарок Ратникова супруге. Ну, не на «уазике» же ездить молоденькой женщине, можно сказать, девчонке – Маше, Марьюшке, не было еще и двадцати.
Поставив «уазик» рядом, молодой человек бегом взбежал на крыльцо и, открыв дверь, поздоровался с покупателями.
– Здравствуйте, дядя Миша, – заулыбались подростки‑дачники – они всегда заходили за какими‑то наклейками, нашлепками, солнечными очками и прочим подобным. – А катушки для спиннингов не привезли?
– После выходных заходите – будут… Маша, привет!
Ратников помахал рукой жене – стройненькая, темно‑русая, зеленоглазая, она раскладывала на прилавках недавно привезенный товар – стиральные порошки, мыло, зубную пасту… Ой, как ей шел темно‑голубой джинсовый костюмчик и желтая маечка! А ведь поначалу не хотела надевать, хмурилась… ну, понятно… А еще и косу недавно обрезала, подстриглась в «каре» – опять же, по желанию любимого мужа – и совсем уж – особенно в костюмчике этом – стала очень похожа на юную Софи Марсо из старого французского кинофильма «Бум».
– Здоров будь! – увидев, а точнее услышав мужа, Марьюшка отвлеклась от всех дел, выскочила из‑за прилавка и, ничуть не стесняясь подростков, троекратно поцеловала в губы. – Ну, как съездил, удачно?
– Да слава богу, – Михаил ласково погладил жену по плечам. – И журналов привез, и дивидишек, и компьютерных дисков…
– О, диски! – обрадовались подростки. – Дядь Миш, а вы когда их выгружать будете? Давайте, прямо сейчас! Мы поможем.
– Да ладно, – Ратников махнул рукой. – Там всего‑то пара коробок…
Быстро занес коробки, поставил на прилавок и обратился к парням:
– Смотрите! Вам, как первым сегодня покупателям – скидка.

Закончив с магазином, Миша кивнул супружнице и поехал обратно на площадь, в администрацию волости, располагавшуюся в довольно угрюмом здании, выстроенном в стиле позднего сталинизма – с белыми облупившимися колоннами и фронтоном.
Едва только выехал из сквера, как мимо пронесся тот самый автомобиль, красно‑белый ретро‑«мерс», кабриолет с поднятым верхом.
Да‑а‑а… Интересно, и в самом деле – к кому? Неужто к Узбекам?
А за рулем… мужик какой‑то в сером пиджаке, при белой рубашке и галстуке. Надо же, еще и в шляпе, интеллигент недорезанный!
Оба! Едва не подрезав «уазик», напротив администрации лихо затормозила бело‑синяя милицейская «нива» – местный участковый наконец‑то получил транспорт.
– Здоров, Димыч, – захлопнув дверцу, Ратников помахал рукой участковому – молодому, напоминавшему оборзевшего подростка парню, лейтенанту милиции Диме… Как его? Дмитрий Дмитриевич?
Все звали просто – Димыч.
– А, Михаил! – участковый совсем по‑мальчишески улыбнулся. – Разговор один есть.
– Так заезжай вечерком, – Миша развел руками, – баньку сварганим… водочку… Жена рада будет.
– Ну, уж как получится, – вытащив пачку сигарет, милиционер закурил, торопливо выпуская дым. – Что, тоже Михалыч позвал?
– Ну да.
Ратников кивнул, подождал, пока участковый докурит и потом уже с ним вместе – поднялся на второй этаж, где уже толпились приглашенные: вечно небритый Борька Ватников владелец одной из многочисленных пилорам, хозяйка «Немезиды» и еще двух лавок в окрестных деревнях – Капустиха, не первой молодости жеманно‑скандальная дама в жутких розовых брючках, едва налезших на объемистые бедра, два «узбека» Кумовкины – старший, худой, с седоватой бородкой – Николай – и его младший братец, Эдик. Самого главного «узбека» – Петра Палыча – не было, видать, не счел нужным явиться – прислал сыновей.
Кроме них, в небольшом зальчике скромно притулился к стеночке высокий сутулый мужчина в темно‑синем костюме с галстуком, коротко стриженный, в очках, на вид лет пятидесяти или что‑то около этого, наверное, это и был директор детского дома.
– Привет всем. Здравствуйте! – Миша и участковый поздоровались с мужчинами за руку и, в ожидании председателя, уселись в жесткие кресла, как видно в старые времена стоявшие еще в клубе.
Глава волости – юркий живенький мужичок с веселым прищуром – не заставил себя долго ждать. С шумом поднявшись по лестнице, всплеснул руками:
– Ну, вот уж и собрались все! Извините, задержался немного… О! Хорошо, и участковый наш здесь. Так, что, начнем сразу?
– Ну, конечно, сразу, – пожал плечами старший Кумовкин. – Зачем звал, начальник?
– Сейчас узнаете, – усевшись за обшарпанный конторский стол, председатель отодвинул локтем разбросанные бумаги и указал рукой на незнакомца в костюме и галстуке: – Прошу любить и жаловать – Сидоров Иван Андреевич, директор детского дома. Его, так сказать, подопечные целое лето будут у нас в интернате… ну, в бывшем интернате. И вот по этому поводу я бы хотел со всеми вами поговорить… вернее, не столько я, сколько Иван Андреевич.
Конечно, речь зашла о деньгах. Впрочем, и не только о них – что касается лично Ратникова, так у него попросили – если это возможно – помочь не деньгами, а товаром – стиральным порошком, мылом, зубной пастой…
– Ты уж помоги, Михаил, – уговаривал глава волости. – А уж я потом… потом решим что‑нибудь с помещением…
Ага! Как раз под магазин промтоварный.
– Или детишки детдомовские тебе огород прополют… Прополют ведь, Иван Андреевич?
Директор детдома поморщился, словно у него от этих слов заболел зуб:
– Юрий Михалыч, родной, давайте их детдомовскими не называть… Понимаете, прицепится такое слово… ну, как ярлык, что ли. А насчет огорода вы, Михаил Сергеевич, не беспокойтесь, все сделаем.
Ну надо же… и отчество уже знает. А этот Иван Андреевич – мужик не простой.
– Да ладно, – Миша замахал руками. – С огородом мы с женой как‑нибудь и сами управимся, вот еще – детей чужих припахать. А с порошком да мылом – помогу, хоть вот сейчас прямо подошлите детишек… или даже кого‑нибудь одного, со списком, а уж Маша – супруга моя – вам все к самому интернату подвезет, ну или я… Вам когда удобно?
– Да когда скажете, – директор улыбнулся и, поправив очки, подошел к Капустихе… а уж с той стало сложно!
Ратников не стал слушать, как владелица трех магазинов жалуется на беспросветно нищую жизнь, кивнул директору и, пожав председателю руку, направился к двери.
– Эй, эй, эй! – закричал вдруг участковый Димыч. – Постойте! Вы это, не расходитесь пока.
– Ах да, да, – глава волости хлопнул себя по лбу. – Совсем забыл… Вот, товарищ участковый нам что‑то сказать имеет. Послушаем.
– Вот‑вот, послушайте, – молодой лейтенант улыбнулся, привычно пошарив глазами по креслам – не забыл ли фуражку.
Фуражку он забывал везде, где только мог, а потому в последнее время вообще обходился без головного убора, тем более служебная «нива» имелась.
– Короче, Лешу… ну, в смысле – гражданина Афоничева – все вы знаете…
– Афоню‑то? А что с ним опять такое? Поди, чего натворил?
– Да не он… Пришел тут, заявление писать…
– Афоня – заяву?! Вот чудеса‑то! И на кого?
– Да не знает он – на кого. Короче, пошел он тут на Танаево озеро, на рыбалку, а вернулся голым!
– Как голым?! – все недоуменно переглянулись, а Капустиха так даже томно опустила ресницы. – Ну, правда же как?
– Да так, – лейтенант ухмыльнулся. – Не помнит он точно – как. Говорит, выскочил из лесу какой‑то парень – голый, в чем мать родила – скидавай, говорит, одежку…
– Ой, как интересно! – хлопнула в ладоши лавочница. – Где это голые мужики бегают, говорите – у Танаева озера? Ну‑ну…
– Ишь как заинтересовалась‑то! – глухо хохотнул Вашников, пилорамщик. – Ой, бабы… все вы об одном только и думаете…
– Это о чем это? – Капустиха надулась, даже, кажется, покраснела.
– О мужиках голых – о ком же еще‑то? – Вашников уж совсем рассмеялся, в голос, а следом за ним – и все остальные, включая участкового и директора детского дома.
Впрочем, участковый тут же опомнился;
– Зря, между прочим, смеетесь! Типичный грабеж. У терпи… у потерпевшего в кармане куртки японская леска была, крючки, блесна какая‑то крутая, недешевая и деньги – пять тысяч рублей. Ущерб для него значительный.
– У Афони – пять тысяч?! – Вашников снова захохотал. – Да трендит он все, Димыч! Ты ему веришь, что ли? Напился он пьяным‑пьяно, полез купаться, а потом куда одежку кинул – забыл! Да кому она нужна‑то, его одежонка… а про пять тысяч – это он врет!
– Да и я, честно сказать, так же думаю, – чуть смущенно признался тот. – Отказной материальчик готовлю… Но вот, счел за лучшее вас предупредить, мало ли что… Тем более – дети тут будут детдо… ну, короче – дети.
– Спасибо, товарищ лейтенант, за предупреждение, – громко поблагодарил председатель. – Мы его в своей работе учтем обязательно, верно, Иван Андреевич?
– Да‑да, – директор детского дома машинально кивнул. – Ну, конечно, учтем.
– Миша, подождешь минут пять? – участковый схватил уходящего Ратникова за рукав. – Я сейчас тут, быстро.
– Подожду, чего же? – пожав плечами, Михаил спустился по лестнице и остановился на крыльце, рядом с уже успевшим закурить Вашниковым.
– Кури, Миша… Ах, черт – ты ж не куришь, все время забываю. И что, не тянет совсем?
Ратников улыбнулся:
– Почему же? Иногда очень даже тянет.
– А что тогда делаешь?
– Да так… водки наливаю стакан – намахнул, и уже ни к какой сигарете не тянет.
– Ты смотри‑и‑и, – уважительно прищурился пилорамщик. – Надо будет и мне так попробовать. Интересная метода! Как вообще, Миша, дела?
– Да ничего, идут себе. Слышь, Борис… мне бы горбыля малость на забор – подкинешь?
– Не вопрос! Пришлю грузовичок к твоей фазенде.
– О цене договоримся…
– Да какая цена, что ты? Мне все равно этот горбыль выкидывать… Водителю пива купишь – чтоб не зря катался – и все.
– Ну, спасибо, коли так… Ты вообще что такой задумчивый‑то?
– Да так… – Вашников выбросил окурок. – У тебя твои продавцы жалованье прибавить не просят?
– Жалованье? – Ратников усмехнулся – ну, надо же, выбрал слово! – Да я и так им повысил, вернее, одной Верке – на тысячу, а второй продавец у меня Маша, супруга, ей‑то зачем платить?
– Это точно! Умеют же люди устраиваться! Кстати, я тоже повысил, – владелец пилорамы снова закурил. – Кому на тысячу, кому даже на две… хоть вообще‑то у меня и сделка, просто расценки немного поднял… так, вишь, мало! Те, кто не пьет, а вкалывает, у меня по тридцать штук заколачивают – и мало. Да ладно, если б только у меня…
Вашников явно разволновался, похоже, эта тема его задела давно и прочно:
– Вот у меня знакомый один есть, у него в городе своя фирма, офис там, ну, не суть… так лет пять назад, когда открывался, много народу к нему из бюджетных структур перешло… рады были – едва руками не плескали! Еще бы – у всех по семь‑восемь тысяч зарплата, а у них – по пятнадцать‑семнадцать. Красота. Сейчас по двадцать – и недовольны! Дескать, плохо хозяин зарплату повышает… надо больше! В газеты пишут – надо, мол, частника заставить, чтобы зарплаты росли, а они ведь и так растут…
– Э‑э, – тихо засмеялся Ратников. – Я так думаю, им – в разы рост‑то нужен! Сам посуди – у всех твоих бывших коллег зарплата семь тысяч, – а у тебя – двадцать! Так ты – кум королю… А когда у всех почти одинакова… Это ж что получается? Не, Боря, им не на три тысячи надо повышать, а в три раза – тогда только довольны будут.
– Сволочи! – угрюмо кивнул пилорамщик. – Увольнять таких надо на хрен.
Жаркое июньское солнце спряталось за набежавшим вдруг облаком, белым и кудлатым, подул легкий ветерок, зашумели росшие рядом деревья. Хорошо было кругом, славно, сладко пахли высаженные на клумбах цветы – синие, желтые, голубые – в кустах жимолости радостно щебетали птицы, а из не такого уж и далекого леса ветер приносил озабоченные позывные кукушки.
– И почему у людей такие глаза завидущие? – докурив, Вашников сплюнул. – Ну, народ! То хвалятся друг перед другом всякой хренью, то завидуют.
Михаил хохотнул:
– Так одно без другого не бывает! Потребительская цивилизация – культ наживы и денег!
– Хм… А ты, я смотрю этот… философ! Ладно, не обижайся! А я вот еще думаю… если б сейчас государство наше всем разом – обязательно всем! – пенсионерам пенсию до двадцати тысяч подняло… так опять недовольные бы отыскались: почему, мол, всем? Мы больше работали, а они меньше… И так – во всем! Ну, народ…
Махнув рукой, Ватников попрощался и, сев в свой «рено», укатил… наверное, на пилораму.
Через пару минут на крыльцо спустился Димыч, а следом за ним и все прочие, кроме председателя – тот, как видно, остался на своем служебном посту, хотя время уже было обеденное, точнее сказать – к нему подбиралось.
Кивнув, ушел директор детского дома, за ним – Капустиха – недалеко, в свой магазин, – братья Кумовкины, Эдик и Николай, сели в новенькую, сверкающую никелем и лаком «семерку» – других машин старший Узбек почему‑то не признавал – и уехали.
Миша повернулся к участковому:
– Так о чем ты поговорить‑то хотел?
Димыч вытер рукою выступивший на лбу пот:
– Об Узбеках. Точнее сказать, о старшем – Николае. Слышал – он пароход прикупил, вся деревня в шоке!
Ратников рассмеялся – действительно, это была самая обсуждаемая вот уже в течение месяца новость.
– Ну, допустим, купил. Но, ведь не крейсер, а так, суденышко, баржу самоходную или траулер бывший. Цветной металл собирается в Эстонию переправлять – кажется, законно.
– Да законно, – лейтенант махнул рукою. – Лицензию я лично смотрел – не подкопаешься. Только вот… – он оглянулся по сторонам и понизил голос: – Бизнес‑то этот давно налажен, поделен… а Коля Кумовкин тут – без году неделя. Как бы не грохнули такого прыткого… мне на участке криминальные трупешники не нужны.
– Ну, – Михаил хмыкнул. – Думаю, Кумовкин не от себя работает… они, узбеки‑то, вообще люди в таких делах осторожные.
– И все же! Ты это, мало ли услышишь чего, ну, про Кумовкина, про кораблик его…
– Чего услышу – скажу, – Ратников ухмыльнулся. – Да, думаю, тебе и деревенские все расскажут – Кумовкиных тут не любят.

Простившись с участковым, Михаил поехал в магазин, к Маше. Подумал, может, детдомовский директор успел своих детишек прислать – за порошками и прочим.
Один парнишка как раз ошивался на крыльце – небольшой, лет, может, одиннадцати, светлоглазый и, как почему‑то показалось Мише, какой‑то меланхоличный.
– Здравствуйте, – слегка картавя, поздоровался мальчик. – Вы – Михаил Сергеевич?
– Я Михаил Сергеевич, – улыбнулся Ратников. – Только не Горбачев. Ты из дет… Тебя директор прислал? За порошками и пастой?
– Угу, – парнишка кивнул как‑то без особенной радости.
Маленький, худенький, с соломенными растрепавшимися волосами, в коротких, чуть ниже колен, штанишках, он чем‑то напоминал грустного воробья. Ратников спрятал усмешку:
– А что, побольше и посильней тебя не нашлось?
– Не нашлось, – мальчишка вздохнул. – Побольше и посильней на пилораму ушли и за продуктами.
– Понятно. Тебя хоть как звать‑то?
– Артем… Тема…
– Ну, что стоишь, Тема? Заходи.
В магазине на этот раз было пусто, и Маша с Ратниковым быстро подобрали товар в соответствии с принесенным Артемом списком, загрузили в «уазик»…
– Постой, – Маша выбежала на крыльцо с каким‑то журналом.
Ага… Очередной номер «Истории авиации», Михаил его недавно начал возить, так, на пробу – может, Горелухин купит? или подростки… Пока вот, никто что‑то не покупал…
– Тебя ведь Артем зовут, да? – Маша подошла к мальчишке поближе и улыбнулась.
– Да, Артем…
– На! Это вот для тебя журнал, бери… Как это… бонус, да, милый?
– Угу, – Ратников кивнул. – Бонус.
– Но… – парнишка озадаченно заморгал. – Но я не могу вот так… спасибо… но…
– Ну, бери, пожалуйста, я же видела, как ты на него смотрел… – девушка улыбнулась. – Ты же не хочешь меня обидеть, верно?
– Нет… – мальчишка покачал головой. – Не хочу.
– Тогда – забирай. И вообще, заходи иногда… У нас тут много чего интересного, да и так… поболтаем.
– Бери, бери! – расхохотался Михаил. – Да полезай в машину – поедем уже.
– Хорошо, – Артем обрадованно кивнул. – Поедем…
Хлопнула дверца.
Маша обняла супруга за шею, шепнула:
– Милый… Ты не обиделся, что я тут так вот, распоряжаюсь.
– Что ты, родная, – Ратников крепко поцеловал жену в губы. – Это ж и твоя лавка тоже.
– Вот уж не думала, что в люди торговые выбьюсь… А отрок этот, он мне таким грустным показался, несчастным, думаю, у него какое‑то горе, я в таких делах разбираюсь, поверь…
– Я знаю…
– И журнал… он так на него смотрел, что я… я подумала…
– Правильно подумала, душа моя… Слушай, а что это у тебя на шее‑то?
Марьюшка смутилась:
– Да бусы! Понравились они мне… красненькие, как рябинки. Себе оставлю – можно?
– Нет, нельзя! Она еще спрашивает! Оставляй, конечно, раз нравятся… Хм – между прочим, там «Made in China» на каждой бусине выбито.
– Тебе не нравится? Тогда сниму…
– Не, не, что ты! Очень даже тебе к лицу – к глазкам твоим зеленым… Ай, иди сюда, краса моя!
Еще раз поцеловав жену, Миша забрался в машину, повернул ключ и, уже отъезжая, повернул голову, заметив в светлых глазах мальчишки слезы. Хотел было сказать что‑то… спросить… но раздумал. Наверное, и вправду у парня какое‑то горе… Марьюшка разбиралась, уж сама‑то за всю свою не такую уж и долгую жизнь горюшка хлебнула с лихвою. Да и сейчас… один выкидыш был, а второй раз что‑то не беременела, а ведь хотелось бы уже и деток, и Маша по этому поводу переживала, чем дальше, тем сильнее – Михаил это чувствовал…
– А это жена ваша? – когда сворачивали к интернату, неожиданно спросил Артем.
– Да, жена.
– Хорошая… – Мальчишка почему‑то вздохнул и отвернулся.
Потом снова – явно стесняясь – спросил:
– А правда можно в ваш магазин заходить? Даже так… ничего не покупая, просто…
– Конечно, заходи! – Ратников потрепал парнишку по голове. – Тебя ж приглашали.

У входа в интернат их уже поджидал директор.
– Ну вот, Иван Андреевич, – выскочил из машины Миша. – Привез, что обещал. Все по списку.
– Спасибо вам большое, Михаил, – крепко пожав Ратникову руку, улыбнулся директор.
Обернулся:
– Артем, положи там все внизу, на скамейке… Подожди, помогу сейчас.
– Я сам…

Оставив молодую супружницу торговать дальше, Миша покатил, наконец, домой, на усадьбу, располагавшуюся километрах в пяти от поселка и приобретенную года два назад при способствовании и по совету Ганса, точнее сказать – Веселого Ганса, так его звали реконструкторы. Не для себя покупал Ратников – ради Марьюшки, Маши, только ради нее. Но вот неожиданно и самому понравилось – прижился уже в здешних мечтах, как сказала Маша, «привык к волюшке» – и все меньше вспоминал родной Питер. Отремонтировал дом‑пятистенок, поставил забор, ворота, сарай, скот вот только покуда заводить не решался – проблем с ним много, а выгода – сомнительная, от везения много зависит, от рынка сбыта. А какой тут, к черту, рынок, когда свой собственный поросенок – почти у каждого?
Однако овощей сажали немало, все больше капусту, свеклу, огурцы, репу, к картошке и помидорчикам Марьюшка относилась с опаскою. Вот и Михаил постепенно привык поменьше картофеля есть, и больше – всего другого, оно и для здоровья полезнее оказалось.
Сворачивая на лесную дорожку, к усадьбе, Ратников посматривал по сторонам – скоро должны были пойти ягоды – черника, голубика, за ней и смородина, – Маша собирать любила, все время просилась в лес. В лес… Вот он, лес‑то – прямо за забором усадьбы и начинался – густой и дремучий, с высокими соснами, с вечно хмурыми елями, с ольхой, с орешником, со светлою липою, с папоротниками чуть ли не выше плеча…
Чу! Что это там такое, среди папоротников, на дорожке… точнее сказать – в луже? Что‑то такое блестит красно‑белое… Ха! «Мерседес‑Бенц», ретро! И чего, спрашивается, в этакую грязину полез? В последнюю неделю все дожди шли, это сейчас – третий день – солнышко. Впрочем, и здесь проехать можно – Маша же на «Оке» проезжает.
Подъехав ближе, Ратников остановил машину и вышел:
– Что, застряли?
Давно уже углядевший «уазик» мужик в сером костюме, водитель «мерса», обрадованно улыбнулся:
– Уважаемый, вытащить не поможете?
– Ну конечно, – Миша пожал плечами. – Трос у меня только металлический…
– Ничего. И свой найдется трос. Вы не сомневайтесь, я заплачу.
– Да ладно!
Заплатит он… Не сказать, чтоб Михаил в деньгах уж совсем не нуждался, но вот в такого рода копейках – точно. Уж, слава богу, не бедствовал. И вообще, мужик этот сильно Ратникову не нравился, не сказать даже – почему? Вроде и одет более чем прилично, и вид, несомненно, интеллигентный – вон, в шляпе даже, – и все же было в этом человеке нечто отталкивающее: то ли губы были слишком уж тонкими, то ли подбородок – квадратным, то ли волосы слишком короткие, а уши – маленькие, прижатые, как у боксера. Нос большой, с едва заметной горбинкой, но в общем‑то, обычное, ничем не примечательное лицо. Разве что взгляд… Резкий, хватающий, цепкий. И глаза тоже неприятные – какие‑то бесцветные, холодные, как у снулой рыбы. И, как показалось Мише, неслабый был мужик – крепенький, коренастый. Возраст? Ну, можно было дать и тридцать пять и все пятьдесят – запросто. Непонятный такой возраст. И это тоже почему‑то было не очень приятно. Как и костюм. Что‑то в этом костюме было такое… этакое, не совсем обычное. Скорее всего – и пиджак и брюки выглядели как‑то уж слишком старомодно… под стать машине. Тоже еще – пижон в шляпе! Глядит, как солдат на вошь. А голос бархатный, с небольшим таким мягким акцентом… эстонец, что ли?
Вытащив застрявший «мерс», Михаил гордо отказался от предложенных денег – двести рублей, не густо! – и полез в свой УАЗ.
– До губы как дорожка? – неожиданно поинтересовался пижон.
– Вы какую губу в виду имеете? – переспросил Миша. – Ту, что у Черной речки?
– Ну да, ну да, – незнакомец кивнул с каким‑то нетерпением, словно бы раздраженный непонятливостью собеседника, – там, где пристань.
– А, где «Гермес» стоит, – Ратников ухмыльнулся. – Дорога есть – доедете. Если осторожно.
– Помнится, я тут по весне еще без всяких проблем проезжал, – усаживаясь в свое авто, буркнул пижон.
Завелся, поехал – осторожненько, не торопясь. Миша – следом. Тут одна дорога была, та, что вдоль Черной речки – к Псковскому озеру. Выбравшись на сухое место, «мерседес» поддал газу и быстро скрылся из виду, а Ратникову было все равно, он уже поворачивал к усадьбе и лишь про себя усмехался – ездят тут всякие! Ага… вот он к кому, значит – к Коле Узбеку, к Кумовкину. Небось, подельник по всяким неблаговидным делам. Тогда зачем такая приметная машина, спрашивается? Ладно, черт с ним.
Миша, наверное, и забыл бы и про пижона этого, и про его бело‑красное авто, ежели б буквально на следующий день лужу не засыпали щебнем. Щебень привез самосвал – старый сто тридцатый ЗИЛ, собственность Коли Узбека. А, видать, рассердился на бездорожье неведомый гость – Узбек зря не расстарался бы! Ишь ты – самосвал щебенки ухнуть… да, похоже, и не один.
– Как хорошо стало ездить! – радовалась Маша. – И чего этих Кумовкиных так в селенье не любят? Вон как они для людей расстарались!
Ратников ухмыльнулся:
– Да не для людей, Маша, – больше для себя, чтоб ловчее было к пристани подъезжать. Подожди еще, разобьют нашу дорожку их грузовозы!
– А что, дядя Миша, правда, что у этих Кумовкиных – целый корабль?
Это спросил Тема, Артем, тот самый мальчик, что приходил за стиральным порошком и прочим. Потом еще раз пришел, и еще – Маша его привечала, вот и в гости привезла, второй раз уже.
Даже призналась как‑то:
– Мы оба с ним в этом мире… словно чужие. Я чувствую.
Миша даже обиделся – ишь, как заговорила, не любил он, когда у супружницы такое вот упадническое настроение… хотя, конечно, во многом она была права… хм, во многом? Да, в общем‑то – во всем…
– Ну, кораблик у них, конечно, так себе, – Ратников усмехнулся. – Хотя, с другой стороны – вполне еще приличный. Им же железяки возить – не людей в круизы. Старый, конечно, но хороший, финской постройки, кажется. Бывшая самоходная баржа, называется «Гермес».
– Античный бог торговли, – кивнул Артем.
Вот так он и выразился, как всегда, слегка картавя – «античный», а даже не «греческий». Впрочем, этот мальчишка не так еще выражался, даже знал и умел к месту употребить выражение «гнусные инсинуации» или что‑нибудь подобное. Это в одиннадцать‑то лет! Умный был парень, только – Маша права – несчастный.
Жил раньше в Питере – земляк! – в довольно обеспеченной, даже богатой семье, родители, судя по всему, его, единственного своего сыночка, любили, правда, не разбаловали, что большая редкость, и совсем недавно погибли в автокатастрофе. А ребенок остался никому не нужным, хотя и имелись какие‑то дальние родственники… Так вот Артем в детском доме и очутился – мальчик, можно сказать, из интеллигентной семьи, не как все прочие – социальные сироты, при живых родителях, алкоголиках да бомжах.
Нет, Тема никогда не жаловался, да и в детском доме его не обижали, не дразнили даже, но все же, все же… Маша его состояние очень даже понимала, верно, потому мальчишка так к ней и привязался. Иван Андреевич, директор, тому не препятствовал, наоборот, даже как‑то попросил Ратникова, чтоб парня от себя не гнали… ну, разве что надоест сильно.
– Ты, Тема, молоко‑то пей, – Маша налила целую кружку. – Хорошее молочко, деревенское.
Парнишка кивнул:
– Спасибо.
Потом поморгал немного:
– Дядя Миша… все спросить хочу… А почему у вас телевизора нету?
– А мы его не смотрим, некогда, – Ратников лениво потянулся. – Все, видишь ли, на работе… Маша – в магазине, я тоже – туда‑сюда мотаюсь. Вот и некогда смотреть.
– Да и я тоже не смотрю, – Артем неожиданно улыбнулся. – Просто иногда бывают интересные передачи. В основном, конечно, вечером, поздно. Вот, я недавно про Колчака смотрел, потом – про Троцкого. Интересно.
– А ты, Тема, в каком же классе‑то?
– В шестой пойду… осенью… Родители меня рано в школу отдали, сказали – нечего неучем шляться.
– Это они молодцы, – одобрительно ухмыльнулся Михаил.
А пацан опять загрустил – видно было, нахохлился весь, скукожился, голову свесил…
– Еще молока налить, Артем?
– А? Нет… спасибо. Пойду я уже, – парнишка вздохнул. – Пойду… Иван Андреевич сказал, чтобы к ужину не опаздывать.
– Так, может, тебя отвезти?
– Нет‑нет… Мне, наоборот, по лесу гулять нравится.
– Мне тоже нравится… Смотри только не заблудись.
– Ну что вы! Там же дорога, тропа… До свидания.
– Постой! – вскинувшись с места, Маша вытащила из залавка конфеты и фрукты. – На‑ка, возьми.
– Спасибо, не…
– Возьми, возьми… ребят угостишь. Ну! Бери же! Сейчас, мы тебе суму справим…
Сложив сладости в полиэтиленовый пакет, Маша почти насильно всучила его Артему и даже проводила гостя до самых ворот. Улыбалась:
– Завтра в магазин заходи, Тема.
– Обязательно… А… Маша, дядя Миша, я не надоел еще вам?
– Ну, что ты, дурачище! Не надоел, нет.
– Тогда зайду… обязательно.
Закрыв ворота, Марьюшка зашла в дом, пригладила волосы:
– Славный отрок…
«Своих бы нам!» – пряча глаза, стыдливо подумал Миша. Почему‑то никак не беременела супружница… Почему? Надо бы к врачам… не сейчас, чуть позже, пусть еще попривыкнет…
– Любый… Как хорошо, что мы сегодня в церковь съездили, – перекрестившись на висевшую в красном углу большую икону Николая Угодника, Маша улыбнулась. – От того и на душе хорошо, благостно. А какой перезвон был?! Славно. Надо нам каждое воскресенье в церковь ездить, а то стыд – живем, словно магометане какие или, прости Господи, язычники. Вот и отец Александр про то говорит…
– Знаю, знаю, – обнимая жену, улыбнулся Михаил. – Хоть и далеко живем, а все ж ты у него – самая ревностная прихожанка.
– Ну, не самая… – Марьюшка, зардевшись, опустила глаза. – Но из молодых – да, наверное… Послушай‑ка, любый… Давно хотела сказать – а давай часовенку в селенье поставим!
– Часовенку? – Ратников озадаченно поскреб затылок. – А, собственно, почему бы и нет? Одни, конечно, не сладим, так можно с народом вместе… Ватников, пилорамщик, досок даст, Капустина… с Капустихой не знаю, удастся ли, ну да и без нее люди найдутся… Господи, Маша! Чего же мне‑то эта идея в голову не пришла?
– А ты молись чаще! Вот сейчас‑то не стой дубинищем, голову‑то склони, осени себя крестным‑то знаменьем… да попроси смиренно у Господа чего хошь. Давай даже вот вместе попросим…
И стали вместе молиться. Михаил – негромко, Маша, наоборот, истово, словно свято верила в божественное провидение. А ведь и верила же! Ратников, под ее влиянием, кстати, тоже.
А потом… Потом Миша схватил супругу в объятья, поцеловал с жаром в губы… Маша поддалась, обняла мужа за шею… ах…
Вот уже и оба – на ложе, Ратников быстро расстегнул на супружнице джинсы… стянул… полетела на лавку и маечка, и Машина грудь трепетная и нежная застыла, затвердела упругими сосками… А Миша уже ласкал, гладил руками плечи, живот, бедра…
– Грешники мы с тобой, любый… Ай, грешники… – закатывая глаза, шептала Марьюшка… шептала и улыбалась…
А из музыкального центра пел Цой:
– Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве…
Маша подпевала – ей эта песня нравилась.

На следующий день, с утра, на усадьбу неожиданно заглянул Николай Кумовкин, Узбек. Заехал вроде бы просто так, по пути, так сказать – по‑соседски, Ратников хорошо знал – Узбеки‑Кумовкины просто так ничего не делают, потому и не любили их в поселке, а не только за то, что пришлые.
Маша в магазин торговать уехала, а Михаил собирался заняться машиной, старым своим УАЗом – подчинить, подлатать, подправить…
Но, конечно, гостя приветил – чаю предложил, пивка, водочки… От пива с водкою Кумовкин отказался, а чаю попил с удовольствием, целых две чашки. О погоде поговорил, о политике, а потом, уходя уже, гость обернулся:
– Михаил, спросить хочу… У вас на усадьбе ничего в последнее время не пропадало?
– Не пропадало, – Миша пожал плечами. – Так у меня тут ничего такого и нет. Да и место отдаленное.
– И у меня отдаленное, – гость неожиданно вздохнул и пригладил бородку. – Да только вот стал замечать – то одно пропадет, то другое… По мелочи, в общем‑то, но все же приятного мало. Своих проверял – не они, да и не стали бы так мелочиться – куртку старую у сторожа забрали, нож, удочки…
При этих словах Ратников не выдержал, хмыкнул:
– Сторож‑то спал, поди?
– Да спал… – Кумовкин поморщился. – Только это ведь все среди бела дня украли. Да и участковый наш говорил – в лесу деревенского парня раздели – вы ж сами слышали…
– Да слышал, – махнул рукой Миша. – Только думаю, врет все Афоня!
– Выходит, не врет. Или, скорее – врет, да не все. Завелся у нас в лесу какой‑то черт. Или черти. Вы, Михаил, опасайтесь… и вдруг да заметите кого… этакого, неадекватного… звякните мне на мобильный, не в службу, а в дружбу. Номер я вам скину.
– Хорошо, – согласно кивнул Ратников. – Звякну. А что значит – неадекватный?
– Да не знаю, как и сказать… – гость замялся. – Ну, такой… не совсем психически нормальный – кому еще нужны старые вещи? Удочки?
– Может, пацаны озоруют?
– Может, – невесело усмехнулся Кумовкин. – Но Афоню же не они раздели!
Вообще‑то Узбек правильно сделал, что предупредил – по здешним лесам всякого народу хватало, не только свои, псковские, но еще и новгородские, и даже питерские бомжи добирались. Проводив гостя до ворот – прямо за ними и стояла машина, тоже УАЗ, не паркетный джип, Михаил принялся наводить порядок в сарае, игравшем роль гаража, точнее сказать – ремонтной базы. Подобрал нужные детали, ключи, поднатужась, вытащил проветриться на солнце… и минут через двадцать, матерясь, затащил обратно: откуда ни возьмись, натянуло на небо тучи – серьезные такие, густо‑сизые, низкие, злые, по всему видать – задождило надолго.
Миша уже собрался уйти в избу – нашлись бы и там дела, – да вот вдруг на глинистой, возле самого сарая, почве заметил отчетливый отпечаток ноги. Между прочим – босой! Сам он босиком сюда не ходил… Маша вроде бы тоже… да и по размерам – явно не Машин след, у нее‑то тридцать шестой, а тут… тут, пожалуй, размера на три‑четыре больше. Опять же – у самого‑то Михаила – сорок третий. Что за черт? И кому тут надобно было шляться?
Вообще‑то Ратников бомжей не боялся, но… вдруг что подожгут? Да и Маша… мало ли, одна тут останется.
Черт… Прямо как Робинзон на своем острове – точно так же след дикаря увидал. Вот и здесь…
Следы – поискав, Ратников обнаружил еще парочку – вели к сараю, а там уж дальше – мощеная дорожка, ходи – не хочу. Да и трава, опять же, смородиновые кусты, малина… Включив в сарае свет, Миша не поленился, тщательно все осмотрел на предмет покражи… да вроде бы все на месте – ключи, запчасти… Новый трамблер вон, и тот не взят! Запасные колеса, зимняя резина, фары… все тут, все в наличии, как и было. Ну не потащат же они на себе колеса? Они… или все‑таки он? Кто, интересно? Впрочем, бомжей хватало, правда, так далеко они обычно не забредали. Ну а вот сейчас, кто знает, может, и забрели? Заброшенных деревень в округе много, жить можно вольготно, почти до самой зимы, ну а ежели печечку какую‑нибудь подлатать, то и зимой тоже. Однако это все лирика. Надо на крыльце посмотреть, на веранде – может, там что пропало?
А ведь и пропало! Рейки – хорошие такие, сухие, пряменькие, Миша их от Борьки Вашникова с пилорамы привез – вот их не было! В уголке тут, у самых дверей, стояли, а сейчас нету. Исчезли! Странным образом испарились! Так‑так… что еще? А еще – японская леска, толстая, на щуку… Соль! Целая солонка, старая такая была, деревянная, ею и не пользовались‑то уже. Да‑да, соль вместе с солонкой. И сухарики! Черные, ржаные – Маша специально для мужа, пивка попить – насушила. Так вот их тоже не было. И в самом деле – пацаны, что ли? Афоню раздели… Удочки, старый ножик, леска… соль… рейки зачем‑то… Странный набор. Хотя в удочках‑то, сухарях да соли – ничего странного. Вот только рейки… Ха! И ведь – топор! Топор тоже пропал – и это уже серьезно. Вот тут был в пнище вогнан… и нету.
Ладно, черт с ним со всем… но все же, Кумовкин‑Узбек прав – нужно быть поосторожнее. И позвонить… Нет! Сперва лучше все‑таки самому разобраться.

На обед – дождь к тому времени уже почти кончился – приехала Маша, не нравились ей перекусы на скорую руку, любила дома обедать, мужу самолично на стол подать, поцеловать в уста… Ах… Такие б все жены были – никто б и не разводился!
– Хороша ушица налимья! – попробовав обжигающего варева, Маша похвалила Мишину стряпню, что делала редко. – И квасок неплох ягодный.
Ну, квасок это уж она сама.
– Любый, а что там Артем про телевизор‑то спрашивал? Может, нам и в самом деле его прикупить? На ярмарку в город съездим…
– Рано, – отрезал Ратников.
Маша не возражала:
– Рано так рано. Хлеба‑то бери еще, я привезла.
– У Капустихи в лавке брала?
– Так где же еще‑то?
Логично в общем‑то. Ратников откусил пирог с ревенем.
– Тема‑то заходил сегодня?
– Захаживал, – Марьюшка улыбнулась. – Страсти какие‑то рассказал. Отроки их на рыбалку пошли, так их там едва не убили!
– Да ты что?! – Миша чуть было не подавился. – И кто?
– А пес его знает…
– Отроки‑то что рассказывали… ну, вернее – Тема?
– Сыро было… вот, как сейчас… Они рыбы наловили, давай костер разжигать… чиркали‑чиркали спичками, разожгли… Потом, говорят, выскочил какой‑то черт из кустов, набросился с топором – отроки бежать… После вернулись, посмотрели – ничего и не пропало, ни удочки, ни рыба… одни только спички.
– Так‑так, – тихо заметил Ратников. – Теперь и спички. Ну, все правильно…
Маша вскинула глаза:
– Что правильно?
– Да так… О своем я, о девичьем…
– О чем, о чем?! – она округлила глаза.
– Бродяги в нашем лесу появились, – повысив голос, пояснил Михаил. – Кое‑что покрали… так, по мелочи. И все же дом на замок запирать теперь надо. И сарай. И веранду.
– Бродяги… – подперев рукой подбородок, задумчиво протянула Маша. – Может, это нищие – странники божьи, калики перехожие? Может, лучше бы не гнать их, а подать?
Ратников усмехнулся:
– Ну, положим, пока их никто никуда и не гонит… Только, похоже, один он… бродяга‑то. Все ведь про одного рассказывают. Ну, отроки эти… Тема…
– Один, так один… тоже ведь – человек божий. Одному‑то в лесу несладко!
Вот тут Миша не выдержал, фыркнул: ну, пожалела! Нашла – кого.
– Чего еще Тема интересного рассказывал?
– Да ничего, – Марьюшка вдруг рассмеялась. – Больше меня слушал.
– Ну да? – Ратников аж руками всплеснул. – И про что же ты ему говорила?
– А про жизнь свою, – тихо призналась девушка. – До той поры, как тебя встретила… Помнишь?
Еще бы…
Маша совсем загрустила, вот‑вот расплачется… что и говорить – нелегкая у нее была жизнь…
Ратников подсел ближе к супружнице, обнял, прижал к себе, поцеловал в щеку:
– Так, стало быть, ты Теме все и рассказала…
– Ну… почти… Знаешь, как он внимательно слушал! Даже переспрашивал… Ой! – Марьюшка встрепенулась. – Совсем ведь забыла – сейчас с деревень дальних приедут. За мылом, да порошком, да прочим – третьего дня договаривались. Поеду я, любый! А то ведь ждать будут…
– Давай, – Миша махнул рукой. – Хотя подожди‑ка… Давай‑ка лучше я съезжу! Кое‑что расспросить надобно, кое с кем переговорить… Оставайся!
– Хорошо, – мужу Маша прекословила редко, почти что и никогда. Все местные мужики откуда‑то про это знали (честно сказать, сам же Миша и хвастал!), а потому завидовали Ратникову самой лютой завистью.
– Я тут пока тесто замешу… Пирогов давно не пекли, рыба еще осталась – как раз на рыбник.
– Вот и славненько! – вставая, Михаил поцеловал жену. – Умница ты у меня. Славная!

Он вернулся в сумерках. Поставив машину во дворе, выключил фары. Свет в доме не горел – видать, супружница уже спала… умаялась за день.
Стараясь не очень шуметь, Михаил снял на веранде ботинки и отворил дверь… Маша сидела за столом, на скамейке – прямая, словно бы проглотила жердь. И молчала.
– Машенька, я…
– А ну‑ка, повернись, господине! И – медленно так – на лавку присядь.
Что такое?
Ратников недоуменно обернулся… увидев в дальнем углу незнакомого, в какой‑то мешковатой одежде, парня. В руках парень держал лук с наложенной на тетиву стрелою и, ничтоже сумняшеся, целился Мише в грудь!

Глава 2
Лето. Окрестности Чудского озера
ОЛЕКСА

Как только благородный становился покровителем другого благородного, уважение к нему повышалось.
Марк Блок.
Феодальное общество

– Так, может, мы все ж таки свет включим? – послушно усевшись на лавку, негромко поинтересовался Ратников. – Чего в потемках‑то разговоры вести?
– Свет? – незваный гость задумчиво помялся с ноги на ногу. – Ладно. Свет, пожалуй, можно. Заодно хоть увижу – есть у вас иконы аль нет.
– А то не видно, – протягивая руку к выключателю, ухмыльнулся Миша.
– Конечно, не видно. Лампадки‑то не горят!
Лампадки ему…
Под потолком резко вспыхнул плафон – парень в углу дернулся, и спущенная с тетивы стрела, едва не поразив хозяина дома, хлестко впилась в стену, где и задрожала – противно так, словно оборвавшаяся на гитаре струна.
Ратников уж конечно не преминул воспользоваться сим обстоятельством: тут же метнулся в угол, ударил с ноги, а уж потом, не давая опомниться, схватил парня за подбородок да хватил головой об стену. Настолько зол был, что хотелось рвать, бить, убивать даже…
Выпущенный из враз ослабевших рук лук мягко упал на пол, а Михаил все не отпускал гостя, ударил об стену еще раз и еще… На, гадина, получай! На! На! На!!!
– Стой!!! – сбросив оцепенение, Маша подлетела к разъяренному мужу, повисла на руке…
– Нет… ну, я прошу… не надо! Ну, ты глянь только – он весь в крови уже!
Ага, в крови…

Едва только Ратников отпустил парня, как тот взвился, словно ракета, откуда и прыть взялась? Кабы Михаил не был столь опытен в подобных делах – ударил бы вот сейчас лбом в подбородок… Однако шалишь! Миша, чай, не в лесу найденный…
Уклонился, отпрянул, схватил со стола нож:
– А ну‑ка потише!
Парень нехорошо осклабился:
– Вижу, хваток ты в делах ратных… Ниче! – он утер выступившую на губах кровь. – Ниче, посмотрим, как оно еще выйдет.
– Маша, звони участковому… Впрочем, я сам…
Не спуская с незваного гостя глаз, Михаил пытался придумать, как бы ему добраться до мобильника? Хотя что тут думать‑то? Совсем уже с ума сбрендил – можно ведь просто послать за ним Машу!
– Принеси‑ка мне телефон, милая. Он там, в комнате, в старой куртке.
А парень‑то – настоящий бомж, бродяга! Босой, одежка явно с чужого плеча – теперь понятно, кто ограбил Афоню! – лицо… Господи, да он же совсем еще молодой, юный даже! Максимум лет шестнадцать‑семнадцать, безусый еще, молоко на губах не обсохло, а туда же – грабить. Волосы грязные, спутанные, этакой соломенною копною… шея тонкая, да и вообще – весь в кости тонок. Однако жилистый, верткий. Глаза серые, злые – ишь, как зыркает… Вот снова поднял руку – утереть кровь. Что‑то на запястье блеснуло… Браслет? Неужели серебряный? Тоже спер где‑нибудь, паразит!
– Ты глазищами‑то меня не сверли, – ехидно ухмыльнулся Миша. – Не просверлишь! Маша… ну, что ты? Он что, сделал с тобой что‑нибудь?
– Нет… – супружница моргнула. – Мы просто говорили… Эй, отроче, откуда у тебя на руке такое?
– Мое!
– Я поближе посмотрю?
– Э, нет! – Ратников тут же выступил против такого явно не умеренного в данной конкретной ситуации любопытства. – Лучше не подходи к этому типу, милая…
Маша кивнула и снова посмотрела на парня:
– А ты брось!
– Да на… лови, жалко что ли? – Снятый с руки браслет полетел прямо в подставленные ладони. – Ох и светильники у вас… Аж глазам больно.
– Ничего, потерпишь…
Михаил тоже скосил глаза, рассматривая неожиданно изящную серебряную или из какого‑то тускло блестящего металла вещицу. Браслетик оказался не простой – с рисунками в виде каких‑то динозавров… нет, лучше сказать – драконов, ящеров…
– А браслетик‑то наш, – тихо промолвила Марьюшка. – Точно – наш, новгородский. Вон и надпись – «Путята с Ильина». Верно, он и ковал.
– Это где ж такая улица? – Ратников задумчиво почесал затылок. – Случайно, не у Ильинской церкви.
– Не… – тут же отозвался парень. – Но рядом, на Славне.
– Славенский конец, значит, – Миша не преминул показать свое знакомство с историей средневекового Новгорода… знакомство более чем тесное…
– Да, Славенский! – в светлых глазах подростка вдруг вспыхнула какая‑то непонятная надежда.
– А ты из кончанских, что ли? – уже кое о чем догадываясь, продолжал Ратников.
– Из уличанских… – парень улыбнулся.
Говорил он чисто по‑древнему, по‑новгородски, цокал – не «уличанских», а «улицанских»…
– А с Федоровского ручья знаешь кого‑нибудь?
– С Федоровского?! Да у меня ж там Аграфена, тетка! У Козьмы‑гребенника в приживалках!
– А вымол, пристань, от того гребенника Козьмы далече?
– Да рядом же!
Ратников пристально посмотрел прямо в серые глаза незнакомца:
– Значит, ты, отроче, Онуфрия Весло с вымола знать должен, и еще – Онисима Ворона.
– Знаю обоих!!! – обрадованно завопил парень. – С Онуфрием как‑то за рыбой к Юрьевой обители плавали, а с Онисимом вообще дружки были…
– Ты сказал – были?
– Так я это… давно уже в городе‑то не жил.
Улыбка у незнакомца оказалась очень даже обаятельной, веселой, и сразу стало видно, что вряд ли ему есть даже семнадцать… скорее – пятнадцать, четырнадцать.
– Боярин! Кажись, я тут наконец‑то своих встретил! Не так? – отрок перекрестился – углядел‑таки Николу Угодника.
Супруги переглянулись.
– Ну, похоже, что так, – осторожно промолвил Миша. – Не сильно я тебе приласкал‑то?
– Да нет, боярин, – гость улыбнулся. – И посильнее бывало. Да и что сказать – я ведь первый начал. В хоромы твои вломился, боярышню, вон, напугал, обидел… Поделом!
– Да не обиделась я вовсе! – всплеснув руками, воскликнула Маша. – А испугаться – так и вообще не успела. Тебя как хоть звать‑то?
– Олекса. Олекса Рыбин. Батюшка мой, Егорий Рыба, рыбак – на Федоровском вымоле знаменит был… пока не помер. Оттого‑то и я там всех почти знаю.
– Ну, ты вставай‑ка, Олекса. Садись с нами, поешь.
– А вот от этого не откажусь! – Олекса снова улыбнулся – радостно и светло. – Клянусь Михаилом Архангелом, с утра крошки во рту не было. Дожди пошли, костерок не развести, даже с огнивом местным, чудным, а рыбу сырую есть – сыроядец я, что ли?
– Огниво? – ухмыльнулся Миша. – Это ты про спички, что ли?
– Про что?
Подросток поднялся на ноги, и Маша ринулась собирать на стол. Ратников тут наконец разглядел и валявшийся на полу самодельный лук с зеленой тетивой‑леской, и вытесанные явно из рейки стрелы.
– Ну, ты садись, садись… Руки вон вымой – рукомойник в углу, водицы не жалко.
– Благодарствую, боярин.
Парнишка поклонился… и в этот момент в окна попали с улицы длинные хваткие лучи – фары!
– И кого еще это несет, на ночь‑то глядя? – всматриваясь в ночную мглу, негромко протянул Ратников. – «Семерка», что ли? Ну да, со спойлером… вон она, остановилась. Ха! У Эдьки Узбека такая! У них у всех, Узбеков, «семерки»… Маша! – Михаил принял решение тут же. – А ну‑ка спрячь‑ка нашего гостюшку… ну хоть в дальнюю комнату уведи… Олекса! А ну‑ка спрячься!
– Враги? – понятливо кивнув, отрок поднялся.
– Не сказать чтобы враги… Но и не друзья тоже.
Ратников теперь понял – кого именно настойчиво выискивал старший Узбек Николай Кумовкин. Осталось выяснить только – зачем?
– Можно к вам? – приятный на вид молодой человек, лет двадцати трех, Эдик Кумовкин, осторожно постучался в окно.
– Входи, входи, Эдик, – дождавшись, когда Маша уведет гостя в комнаты, Михаил гостеприимно распахнул дверь.
– Ехал мимо, вижу, у вас свет горит… Дай, думаю, загляну. Все у вас спокойно?
– Да, все спокойно… А что? – Ратников умело изобразил на лице недоумение.
– Да так… Воруют у нас.
– Знаю, брат твой рассказывал.
– Так вот, – младший Кумовкин, как видно, не намеревался тратить время на долгие разъяснения. – Я, кажется, этого вора видел. Вот только что… Молодой такой парень, босиком. Меня увидал – в лес сиганул, не догонишь. Так вы, если что…
– Понял. Позвоню тебе или братцу, мне ведь тоже ворюги тут без надобности, – Миша ухмыльнулся. – Может, чайку?
– Нет, спасибо, – решительно отказался Эдик. – Я ведь так просто заехал – предупредить, мало ли.
– Спасибо. Ежели что, уж будь уверен – звякнем! Тебе или участковому.
Узбек резко обернулся на пороге:
– Участковому лучше не надо. Мы бы сами разобрались – зачем во всякую мелочь милицию впутывать?
– Да незачем, и верно, – Михаил улыбнулся, запер за гостем дверь и, дождавшись, когда скроются вдали, за лесом, мерцающие снопы фар, пошел в дальнюю комнату:
– Ну, Олекса! Давай, рассказывай, что натворил да как и, главное, откуда тут взялся?
– Так, может, все ж сначала гостя накормим? – вступилась Марьюшка. – Эвон отощал‑то! Кожа да кости.
– Конечно, накормим, – улыбнулся Ратников. – Да ты, мил человек, не переживай – мы с Машей – тоже новгородцы, свои…
Олекса снова заулыбался:
– Это я уж вижу. Господи, как славно‑то! Вот ведь славно!

Олекса Рыбин родился в Новгороде Великом в тысяча двести двадцать восьмом году, если считать от Рождества Христова, или – от сотворения мира в шесть тысяч семьсот тридцать шестом. Родился изгоем, батюшка‑лодочник жил в бобылях, да вскорости и вообще помер от великого, случившегося года через два после рождения Олексы голода и мора. Олекса помыкался‑помыкался у приживалки тетки, да не вынеся издевательств и побоев гребенника Козьмы, лет в двенадцать от него сбег, пристав поначалу к скоморохам – веселым людям, с которыми исходил и Владимирскую, и Полоцкую, и Псковскую земли, да был схвачен и поверстан в холопы одним прытким и жадным до чужого боярином… а уж от боярина он сбег к воинским людям, меч, рогатину и копье кому хочешь предлагавшим. Ну, за кровушку свою – не за бесплатно, вестимо.
– Понятно, – ухмыльнулся Ратников. – Ты, Олекса, значит, у нас – наемник, кнехт, если по‑немецки.
– В кнехтах тоже побывать приходилось, – с аппетитом доедая рыбный пирог, коротко кивнул отрок. – У орденского лыцаря Иоганна.
– Не боишься мне про то сказывать?
– А чего мне бояться‑то? – подросток усмехнулся. – Лыцарь Иоганн – человек не из последних, это вам всякий скажет, служить у него – за честь, а я волен хозяина себе выбирать… ну, как из холопства сбег… так ведь туда меня и поверстали облыжно.
– Откуда ж твой рыцарь? Из Мекленбурга? Из Померании? Швабец?
– Из Мекленбурга. Да, лыцарь Иоганн фон Оффенбах…
– Фон Оффенбах?! – обрадованно воскликнул Миша. – Так я ведь его знаю! Это поистине славный и достойнейший рыцарь, можно сказать – мой добрый друг.
Ну еще бы не друг! Знал Ратников очень хорошо и рыцаря Иоганна, и много кого еще, включая представителей знатнейших новгородских родов и даже самого князя Александра Ярославича Грозные Очи, впоследствии – лет через двести или того более – прозванного Невским.

А все началось в тот июньский день, года два назад, когда Михаил, вместе с другими членами клуба исторических реконструкций, воссоздавали в Усть‑Ижоре знаменитую Невскую битву, Вот тогда‑то, совершенно случайно, Миша и провалился в тринадцатый век и потом вынужден был долго и упорно оттуда выбираться, сообразив, что причиной подобного перемещения явился неприметный стеклянный браслетик, случайно найденный им у Ижоры‑реки. Да, браслетик оказался ключом ко всему Его активно использовали торговцы людьми из того, прошлого, времени – новгородская боярышня Ирина Мирошкинична и ее подельники – Кнут Карасевич, Кривой Ярил, да и современники, о которых Ратников, по сути, совсем ничего не знал.
Вот там‑то, в далеком тысяча двести сороковом году, он и встретил Марьюшку, Машу – холопку, рабу… девушку, вначале ставшую его любовницей, а затем – женой и другом. Именно из‑за Маши пришлось бросить Питер, перебраться сюда, в глушь… Впрочем, юная Мишина супруга мало‑помалу привыкала – уже и джинсы носить не стеснялась, и на «Оке» ездить – Миша обучил, да не просто так, сама же Маша и попросила – хочу, мол, с повозкой без лошадей управляться. Сначала у Ратникова один «уазик» был, теперь для Марьюшки пришлось «Оку» прикупить.
Вот только с телевизором пока опасался Миша, как бы не вызвать у любимой женушки шок! Хотя с другой стороны – все она уже про «другой мир» понимала, в меру собственного менталитета, конечно, однако воспринимала все без страха, как данность. И это радовало.
Еще проблема была бы с милицией да с властями. Сам‑то Ратников тут прописался, женушку же любимую, естественно, не прописал. Никто этим вопросом и не интересовался, а с участковым местным, Димычем, Миша приятельствовал, как, впрочем, и с главой волости. В крайнем случае можно было подключить и «тяжелую артиллерию» в виде питерского опера Ганзеева – «Веселого Ганса», но пока такой надобности не возникало. Конечно, нужно было бы выправить Марьюшке хотя бы паспорт…
Кроме Миши с Машей, о провалах в прошлое знали еще только двое, не считая работорговцев, конечно, – один парнишка, дачник, Максик Гордеев, и девчонка Лерка, но ее можно было не считать, она так и осталась в прошлом – любимой супругой славного нормандского рыцаря Анри де Сен‑Клера. Сама не захотела возвращаться. Ну, да бог с ней, можно надеяться, все там хорошо, в конце концов, не в бесправных холопках осталась, как вот Маша была, а благородной дамой.
Так что один Макс и знал… Вот об этом‑то пареньке Ратников сейчас, глядя на Олексу, и вспомнил.
Как раз прошлым летом Максим, гуляя в окрестностях Танаева озера – недалеко, километрах в пяти, в лесочке – случайно наткнулся на браслеты – их как раз там обронили. Потом один Михаил использовал, отправляя обратно в прошлое орденского каштеляна отца Германа… в обмен на кое‑какие сведения.
Максим тогда о браслетах говорил, что маме один подарил, другой – Лерке, нынешней даме Элеоноре, а больше у него и не было… У него не было. А у других? Может, кто‑нибудь тоже наткнулся? Почему нет?
Эх, хорошо бы, конечно, Олексу обратно отправить! Чего ему тут…

– Ты ешь, ешь, не стесняйся! Маша еще положит.
Оторвавшись от еды, парень приложил руку к сердцу и слегка наклонил голову:
– Благодарствуйте!
Усмехнувшись, Ратников открыл две банки пива и, пододвинув одну гостю, спросил:
– А ты вообще как тут появился‑то? Ну, в здешних лесах.
– Да как… – Олекса покривил губы. – Ходили мы тут с ватажкой по ливонскому бережку. Столкнулись кое с кем… Думаю, это орденцы были или дорпатского епископа люди.
– Какого‑какого епископа?
– Ну, Дорпат… город такой… Дерпт еще говорят, Юрьев… – подозрительно осмотрев банку, юноша хлебнул пива и скривился. – Брр!!!
– Может, лучше кваску? – тут же предложила Маша. – Сама делала.
– А, пожалуй, – брезгливо вытерев губы, гость ухмыльнулся. – Уважь, хозяюшка.
– Так дальше, дальше‑то что было? – Михаил в нетерпении забарабанил пальцами по столу. – Ну, столкнулись с орденцами и…
– Едва ушли! – отрок передернул плечами. – Правду сказать – я один и ушел… Так, наверное. И, знаешь, поначалу‑то мы от них отбились, а потом… откуда ни возьмись вдруг грохот какой‑то страшенный. Я как раз к одному нагнулся – браслетик с руки снять…
– Так‑так‑так! – заинтересовался Миша. – Что за браслетик?
– Да стекляшка… желтенький такой, витой, в виде змейки… Он у меня в руке и сломался – хрупкий…
Вот оно! Вот именно так и происходил переход, так сказать – нырок в чужое время!
– Дальше, дальше‑то что?!
– Да ничего, – парень пожал плечами. – Только чудно как‑то… Куда‑то вражины все подевались… и наши, и мертвяки… Вот были только что… и еще грохот этот… Наклонился, голову поднял – и нету! Словно колдовство какое!
Олекса размашисто перекрестился на Николая Угодника. Михаил усмехнулся: а паренек‑то, оказывается – палец в рот не клади! Ишь, «с ватажкой бродили». Иными словами – зипуна промышляли на ливонских границах, разбойничали! Впрочем, уж кто‑кто, а Ратников этому парню не судья… И сам не ангел. Да и времена тогда были – не ты, так тебя! Никаким гуманизмом еще и не пахло.
– Значит, поднял ты голову – а вокруг озеро! Лес! – прищурясь, продолжал Миша.
– Вот и нет, боярин! – подросток резко качнул головой и глухо засмеялся. – На острове одном дело было. Мы туда на ладеечке скрытненько подошли – там и склады, и усадьба… Думали отсидеться, да не вышло – похоже, ждали нас там. Сноровку поджидали! Пришлось биться… И вот, выпрямляюсь я… А никого уже и нету! Я – к ладье, думаю, может, наши туда сбегли… Нету ладейки нашей! Чудной кораблище стоит – железный, и как не тонет‑то? Я и рот от удивленья открыл, дурень, – тут‑то меня и увидали, погнались. Снова трещотки затрещали, засвистало что‑то…
Ратников при этих словах только головой покачал – неужели по Олексе из автоматов палили? Нет, вряд ли, скорее просто ружья.
Однако что же получается? Танаево озеро тут ни при чем? А ведь раньше там переход был… или эти… ворота в иной мир, что ли? Браслетик‑то ломать только в определенных местах нужно было – в других не действовал. Вот как раз на Танаеве и нужно было… А тут – остров какой‑то…
– А далеко остров‑то?
– Далече… Они б меня достали, больно уж их много. Одеты чудно, как все тут. А остров не очень большой, маленький… Так я тишком на их корабль пробрался, спрятался! А как к берегу подошли – ну, к этому уже – потихонечку соскользнул в воду… Правда, один гад заметил, тревогу поднял…
– Ушел?
– Ушел, – Олекса ухмыльнулся. – Одежку скинул, а плаваю я хорошо – не поймали.
– Угу, – кивнул Ратников. – Потом гопника местного раздел, позаимствовал удочки, спички. Понятно!
Понятно было, что ничего не понятно. Ну, ясно, парень проник на «Гермес», кораблик Николая Кумовкина… Но зачем надо было его ловить, стрелять по нему?
Михаил задумчиво закусил губу: была во всем этом какая‑то совсем нехорошая тайна. И гостя из прошлого следовало поскорее отсюда отправить, иначе он может и о Маше рассказать, и о Ратникове, о том, что те приветили его, как родные. А кто‑то – Кумовкин? – сделал бы из всего этого выводы.
Таким образом, даже в целях личной безопасности, от парня следовало как можно скорее избавиться, отправить прочь, вернуть в то время. Ну в самом деле – не убивать же! Хотя, конечно, искать Олексу никто бы не стал… кроме тех, конечно, кто в него стрелял, кто ловил… зачем‑то…

Итак, нужен был браслетик! Нужен, как хлеб, как соль, как вода и воздух. Ратников первым делом позвонил Максиму Гордееву – тот был в лагере, где‑то на юге… И конечно же ничем помочь не мог – браслетов у него не было, о чем Михаил и так знал. Просто вот позвонил, на всякий случай. А Макс, между прочим, не на шутку встревожился:
– А что? Что такое? Зачем вам, дядя Миша, браслет? Случилось что?
– Да нет, Максик, – Ратников покривил душой. – Так просто… думаю, чтоб никто вдруг в прошлое случайно не провалился… мало ли.
– А ведь могут, – без раздумий отозвался Максим. – Раз я эти нашел, так и кто другой вот так же мог бы. Эх… был бы в деревне – поспрошал бы, может, и нашли бы кого, а то вот получится так же, как тогда с Леркой… графиня, блин… дама Элеонора!
Да, конечно, браслетики на Танаевом озере мог и кроме Макса кто‑нибудь найти. Надел на руку – носить… или подарил кому – вещица изящная, только, если, не дай боже, сломается… Интересно, больше в поселке никаких загадочных исчезновений не было? Да нет, не было. Если что случилось, Миша бы знал – тут деревня, новости да слухи быстро расходятся.
Так что приходилось что‑то придумать, нужно было что‑то придумать – как искать‑то? Хотя, признаться, надежда была слабая… однако все же лучше, чем никакой. Олексу, само собой, оставили на усадьбе, но рано или поздно все равно по поселку поползли бы слухи о ратниковском госте… Ну, на худой конец можно будет обозвать Олексу каким‑нибудь дальним родственником, даже приезд натурально обставить – привезти в Псков или Великие Луки, посадить на рейсовый автобус, а потом, обогнав его, встретить в поселке, на остановке, у всех на виду – обнять, облобызать, проронить скупую слезу – типа, мол, брат с севера приехал. Или племянник. Можно. И нужно. Не бросать же парня! Но лучше, конечно, отправить.
Браслетик нужен, браслетик… Если таковой, конечно, имеется. Но Макс сказал – там целая россыпь этих браслетов валялась, в траве, у Танаева озера, – мог, мог кто‑то и кроме него подобрать, ведь мог же! Может, девчонки какие за грибами‑ягодами ходили, или ребята – на рыбалку, в ночное…
Клуб!!! Вот то место, где надо искать! Самому с Машей и заявиться на танцы, только не в простой выходной, а в какой‑нибудь праздник, какой тут ближайший‑то? О! День молодежи! Как раз подойдет. Что они с Марьюшкой – не молодежь, что ли?
Вот такую идею Ратников супруге своей и высказал:
– Машенька, душа моя, а давай‑ка на выходных в церковь съездим!
Маша обрадовалась:
– Ну наконец‑то решился! И правду сказать, а то живем, как нехристи. Олексу тоже возьмем…
– Нет, нет, – Михаил замахал руками. – Олекса путь пока на усадьбе безвылазно посидит. Его ж ищут! Забыла? А ты, в магазине когда, примечай – может, браслетик желтенький у кого на запястье заметишь?
– Да примечаю я, – серьезно кивнула Марьюшка. – Помню про браслетики. Но – нет, ни у кого покуда не видела.
– Ну, тогда после церкви в клуб заглянем, на танцы. Ты, душа моя, небось, давно уже не плясала?
Супружница расхохоталась:
– А ты, так можно подумать, плясал? Последний раз, помнится, в прошлую осень, когда Василий‑боярин приезжал.
– Да уж, – Михаил мечтательно прикрыл глаза. – Ничего не скажешь – зажгли тогда с Гансом! Но ты не думай, в этот раз мы так не будем – аккуратненько попляшем, спокойно…
– В тот раз тоже спокойно все начиналось. А потом Митенька, человек служилый, приехал, сказал, что вы едва полклуба не разнесли! Помнишь?
– Так это мы на радостях, – Ратников скромно потупился и перевел разговор на другое: – Эх, Машуля, ты хоть танцевать‑то умеешь?
– А будто нет?! – девушка даже обиделась, сверкнула зелеными своими глазищами. – Бывало с девчонками такой пляс заведем! Хоть и челядинками были, а все ж веселились, когда могли. Без веселия‑то совсем смерть!
Вот тут Михаил с женой был полностью согласен. Подмигнул, кивнул одобрительно:
– Молодец! Верно мыслишь. Ну, что, давай‑ка попробуем, попляшем?
Кинул в магнитолу компакт‑диск со старыми танцевальными записями: «Е‑type», «Асе Of Васе», «Yaki Da» – нового‑то все равно ничего такого не знал.
– Эх, милая, а ну‑ка, зажжем!

I say you dance!

– Ой, – Марьюшка вдруг застеснялась. – Да и не умею я так…
– А я, что ль, умею? – обхватив жену, Ратников закружил ее до смеху, поцеловал, поставил на пол. – Тут и уметь‑то ничего не надо – знай с ноги на ногу переступай да руками этак помахивая… оп, оп… вообще мало кто, Машенька, у нас танцевать умеет. Это все на чертовом Западе самбу да румбу танцуют, сальсу всякую. А у нас… У нас редко кто так умеет, потому и стесняются все – выпьют, свет погасят. Чтоб значит, не так позорно пляски их выглядели… Ну, давай‑ка… вот этак вот ногою притопни…

Happy natio‑o‑on…

– Вот‑вот, молодец, получается!
– Ой!!!
С увесистой палкой в руках в дом вдруг ворвался Олекса:
– Держись, боярин! Где тут враги? Ничего, отобьемся!
Ратников выключил музыку:
– Ты чего, парень? На солнышке перегрелся? Не видишь – пляшем мы!
– А‑а‑а‑а! – явно смутившись, парнишка уселся на лавку и поставил дубину в угол. – А я слышу – будто бы орет кто‑то, кого‑то бьют…
– Это музыка такая, Олекса, Маша уселась рядом, успокаивающе погладила парнишку по руке. – Как у нас, в Новгородчине, – калиновый перепляс или ящерины песни, помнишь ведь?
Марьюшка поднялась, начала притопывать, прихлопывать, запела:

Сиди, сиди, Яша,
Под калиновым кустом…

Ухватила Олексу за руку:
– А ну‑ка повеселись с нами!
– Ой, боярыня… стыдно мне… Да и с чего веселиться‑то? Неужто сегодня праздник какой?
– А у нас каждый день – праздник! – Миша уже подскочил с наливкой, налил по стопкам:
– А ну‑ка… За здоровьишко! Оп! Хорошо пошла… Еще по одной?
– Ой, хватит, хватит…
– Ну, давай, Олекса, покажи хваленый ваш калиновый перепляс!
После третьей стопки уговаривать парня уже не пришлось. Пригладив волосы – экий гарный хлопец! – Олекса прихлопнул, притопнул и принялся выделывать такие коленца, что всякие там репперы‑брейкеры обзавидовались бы, ежели б увидали.
Марьюшка тоже пустилась в перепляс, а Ратников захлопал в ладоши.
– Оп, оп, оп!
А потом врубил музыку… ремикс «Бони‑М».
– А ну, давайте‑ка… Санни… Ай лав юу‑у‑у…
Наплясавшись, утомились, подхватив раскрасневшуюся супружницу, Михаил повалился на тахту, Олекса же, тяжело дыша, уселся на лавку…
– Здравствуйте! Вот не знал, что у вас тут дискотека.
В дверях стоял Артем – яркий, словно солнечный лучик, в желтой футболке и темно‑голубых шортах. Стоял и щурился – бьющее в распахнутое окно солнце попадало ему прямо в глаза:
– Иду… слышу – музыка.
– А, Тема! – Маша вскочила на ноги. – Это они меня плясать учили… Садись с нами обедать.
– Так рано еще… – мальчишка похлопал ресницами. – Ты ж, Маша, сказала – за черникой сегодня пойдем.
– Пойдем, а как же?! Я ж обещала, помню…
– Привет, Артем, – Ратников поздоровался с гостем за руку и кивнул на Олексу. – Знакомься… Двоюродный племянник с Севера приехал. Он там в оленеводческом техникуме учится.
Артем снова моргнул:
– Неужто в оленеводческом?
– Шучу… Ну, в общем, знакомьтесь, его Олекса зовут…
– Очень приятно. А я – Артем.
– Только ты, Артем, тссс… никому в поселке про Олексу не говори, понял? – сделав страшные глаза, предупредил Михаил. – Есть, видишь ли, одна девчонка… в невесты к Олексе нашему набивается… вот он от нее сюда и сбежал, а та, невеста, ищет!
– Да что вы такое говорите, дядя Миша, – парнишка обидчиво нахмурился. – Неужто я скажу хоть кому‑нибудь? Я же не болтун! Да и вообще, кроме Маши и вас, ни с кем особенно не общаюсь.
– А ты вот так и собрался за ягодами… в шортах?
– Так в лесу‑то – сушь!
– А комары?
– Ой… – Артем озадаченно почесал затылок.
– Ладно, – Ратников хлопнул его по плечу. – У нас спрей имеется… Я вот чего думаю, Машенька… А что, если нам на Танаево озеро съездить? Черники там, говорят, тьма!
– На Танаеве‑то? – задумчиво переспросила Маша. – Что‑то не слышала.
– Поедем, поедем, – Михаил уже ходил по горнице кругами. – Собирайтесь! Ты, Олекса, тут пока побудь за хозяина, а мы съездим. Заодно – поищем кое‑что, посидим… На Танаеве‑то и искупаться можно… О! Пива заодно по пути прикупим, а то кончилось.

Яркое солнышко, проникая сквозь темно‑зеленые кроны высоких сосен, рассыпалось мириадами лучистых изумрудных, голубых, янтарно‑желтых брызг, таких же, как и усыпанные прошлогодней хвоей тропки, поросшие с обеих сторон густыми, отбрасывающими иссиня‑черные тени папоротниками, среди которых жужжали шмели, порхали бабочки и темно‑голубые, с иллюминаторами‑глазами, стрекозы.
Пахло жимолостью, тягучей сосновой смолою и барбарисом. С озера несло свежестью, однако денек выдался жаркий, даже здесь, в лесу, бросало в пот. Хорошо хоть озеро рядом.
Пошарив в кустах, Ратников вытащил из кармана куртки баночку «Холстейн», откупорил… Ах!!! Ну до чего же благодатный напиток, особенно сейчас, в жару! Уфф…
Ну до чего ж хорошо кругом!
– Дядя Миша… А вы ведь не чернику ищете!
– Я? С чего ты взял?
Склонив голову набок, Артем смотрел на Ратникова и улыбался:
– Да так. Я же не дурак, вижу.
– Хм, – Михаил уселся на старый, поросший серовато‑зеленым мхом пень и сделал долгий глоток. – Ну, и что же ты видишь?
– А все… – мальчик хитро прищурился. – Черника во‑он там, где не так сухо… где Маша и я вот был… А вы все вокруг тропинок ходите‑бродите, но кустам шарите – ясно, ищете что‑то. Что‑то такое потеряли? Вы мне скажите, дядя Миша, я вам помогу, ну вот, честно‑честно! У меня глаза знаете какие зоркие – ого‑го! А вы уже это… в возрасте…
– Вот спасибо! – Ратников не выдержал, расхохотался. – Старым меня обозвал.
– Да не так все!
Михаил с минуту подумал, неспешно допивая пиво. Артем терпеливо ждал, не уходил – вот ведь упрямый чертенок! А с другой стороны – почему бы и нет? Хочет помочь – пусть помогает. В конце концов, ведь не ради черники они сюда явились, ягод этих и около усадьбы полно…
– Ладно, Тема, так и быть, скажу. Только ты – тсс…
Мальчишка обрадованно закивал:
– Могила!
– Вещицу одну ищу… браслетик стеклянный… желтенький такой, в виде змейки, витой. Здесь где‑то потеряли…
– А‑а‑а, – протянул Артем. – Понятно. Тогда вы, дядя Миша, давайте здесь и ищите, а я – во‑он от той елки.
– Давай, – выкинув банку в болото, Ратников махнул рукой.

Они прочесали всю округу, рыскали часа два и совершенно без всякого результата. Ни‑че‑го! Хотя, конечно, стеклянный браслетик – это такая штука, что не очень‑то и заметишь, особенно – в старой хвое.
Вообще, Миша понимал, что, наверное, зря затеял все эти поиски… но надо же было хоть что‑то делать. Может быть – и не зря все это?
– Дядя Миша! – Тема метнулся к кустам… миг – и нет его, лишь сверкнула за ветками желтенькая футболочка, Ратников насторожился обрадованно – вдруг, да и впрямь мальчишка нашел чего?!
– Не, Михаил Сергеевич, – выбравшись на тропу, Артем обескураженно развел руками. – Бутылка разбитая на солнце сверкнула… вот и показалось.
– Ничего, бывает…
– А я вот думаю, дядя Миша, может, надо у местных девчонок спросить? Если у кого такие браслетики и будут – так у них только, – мальчик потер рукой левую щеку и скривился.
– Ты чего, парень? – обеспокоился Михаил. – Зуб заболел аль укусил кто?
– Правый верхний резец что‑то побаливает, – совсем по‑взрослому пояснил мальчишка. – Кариес, наверное, или пародонтоз. В городе обязательно к врачу пойду.
– Ишь ты… И не боишься?
– Не‑а. Вон…
Тема показал сгиб руки… с проколотой, словно у наркомана веной, улыбнулся:
– Знаю, знаю, о чем вы подумали! А вот и нет – не наркоман я.
– Да ла‑адно…
– Это мне Алия, медсестра наша, витамины колет… не часто, но… Говорит, что для поддержания. Улыбается всегда, Алия‑то, шутит… только глаза у нее какие‑то ненастоящие… не знаю, как объяснить, но… А вообще‑то я процедур не боюсь, у меня же мама врач… была…
Артем опустил голову – казалось, вот‑вот заплачет, но нет, справился с накатившей вдруг грустью, улыбнулся даже… нерадостно улыбнулся – да и с чего радоваться‑то? – а так, уныло и словно бы недоумевающе. Немного помолчав, спросил негромко:
– Дядя Миша… а почему так?
Ратников непонимающе моргнул.
– Ну… за что мне все это? – скривив губы, пояснил мальчишка. – Жил себе, жил… и вот, сразу оба…
Миша ничего не сказал – а что тут скажешь? Погладил мальчишку по голове, взъерошил волосы. Артем и тут не заплакал, лишь шмыгнул носом.
– Я говорю, девчонок местных расспросить надо.
– Расспросим, – улыбнулся Ратников. – Специально на танцы сегодня зайдем.
– Нет, Михаил Сергеевич, не на танцах надо, – Артем наклонил голову и хитровато прищурился. – Те девчонки, про которых говорю, на танцы, наверное, еще не ходят.
Миша пригладил волосы и, усевшись на валявшееся у тропинки бревно, заросшее папоротниками и высокой травою, пристально посмотрел на мальчишку:
– А ну‑ка давай поподробней! Что у тебя там за мысли бродят?
Тема сел рядом:
– Я вот думаю, что такие браслетики, про которые вы рассказывали – это ж стекляшка дешевая, так?
Ратников хмыкнул – однако парень умен не по годам, кивнул:
– Ну, пожалуй, так.
– А раз так, те девчонки… ну взрослые уже или почти что взрослые, что на танцы ходят, такую дешевку и не наденут, наверное. Хотя в деревне могут…
– Могут, могут, – Михаил тут же вспомнил Лерку Размятникову… даму Элеонору, законную супругу славного нормандского рыцаря Анри де Сен‑Клера… это сейчас… то есть там, в прошлом, она, поди, только изумруды да бриллианты носит, а тогда, здесь, в деревне… польстилась и на стекляшку!
– Но вообще‑то ты прав…
– Так я побегу, спрошу? – Артем тут же вскочил с бревна, задорно сверкнув глазами.
Ратников замахал руками:
– Стой, стой! Куда ты побежишь‑то? В поселок?
– Вовсе нет! – весело расхохотался парнишка, и Миша подумал, что вот же, дети всегда так – сначала грустят, а потом тут же смеются, от слез до хохота, один, очень небольшой шаг.
– Сейчас, наверное, уже часов одиннадцать, так? – щурясь от солнца, осведомился Тема.
Миша взглянул на часы:
– Без пятнадцати.
– Ну, вот! – Артем хлопнул себя по коленкам. – Как раз сейчас сюда площадка придет!
– Какая еще площадка?
– Ну, в школе бывшей что‑то типа лагеря.
– А‑а‑а, – сообразил наконец Михаил. – А что, есть она здесь, что ли?
– Да, есть, – мальчик тихонько засмеялся. – Ничего‑то вы, Михаил Сергеич, не знаете!
Миша хохотнул:
– Зато ты все знаешь. То‑то, я смотрю, приоделся комаров кормить… Ну, если там девчонки, то тогда, конечно… А точно придут?
– Да точно. Я ж вчера спрашивал… у одной.

Мальчишка не обманул – не прошло и пяти минут, как Ратников услыхал чьи‑то громкие голоса и тут же увидел, как показавшиеся из перелеска дети – немного, с дюжину – радостно метнулись к озеру.
– Осторожней! Осторожней! – позади шли две женщины‑воспитательницы. – Внимание! Никому в воду не заходить. Света Бурякова, к тебе относится в первую очередь! Я кому говорю, Бурякова?!
– Ну, Евгения Викторовна… ну пожалуйста…
– Никаких пожалуйста!
Артем тряхнул головой, словно застоявшийся в стойле жеребенок:
– Ну, я побегу!
– Ну, беги… А тетки‑то эти тебя не прогонят?
– А чего им меня прогонять? – расхохотался мальчик. – Я же вежливый и воспитанный… не какой‑нибудь гопник!
Шмыгнул носом, шорты подтянул и убежал.
– Здравствуйте, Евгения Викторовна…
Михаил только хмыкнул – во дает парень! Этак точно всех там разговорит, не только девчонок, но и воспитательниц.
Допив пиво, Ратников аккуратно положил пустую баночку на тропу – подберут, кому надо – и зашагал к Маше. А та уже выбралась из кустов, шла навстречу с полным ведерком ягод:
– Черницы вот набрала. А браслетиков так и не видала… даже осколков.
Жаль… Что и говорить – жаль. Ну, так ведь они тоже, браслетики‑то, кучами здесь не валяются. Случайно только можно найти. В этом смысле сейчас больше на Артема надежда.
– Ой, – Маша поставила ведро наземь. – А где Тема‑то?
– Вон, у озера, с девчонками, – кивнул Михаил. – Может, чего и вызнает?
Где‑то неподалеку, за перелеском, послышался приближающийся шум двигателя, солидный такой шум, явно не «легковуха»… Лесовоз, что ли?
Ратников повернул голову: нет, не лесовоз. Старый «сто тридцатый» ЗИЛ, с многократно крашеной голубой краской кабиной, грузовой транспорт «узбека» Николая Кумовкина. На нем он металл и возит. То есть – шоферюга его… Ха! А ведь старый знакомец – Колька Карякин, местный молодой мужик, уже успевший отмотать «пятерик» по серьезной – за грабеж – статье, и опять же, в прошлом году, попавший под следствие по делу о пропаже Лерки – дамы Элеоноры. Ничего тогда не доказали – да и не могли бы! – выпустили…
Однако все равно странно: Карякин, из кондовых, гак сказать, местных – и работает у пришлых? С Эдиком Узбеком у него, кстати, отношения те еще были… Колька Эдику даже как‑то башку пробил… Лерку все никак поделить не могли. Даму Элеонору. Хотя Карякин‑то женат, а вот все ж таки не унимался – на молодых девочек тянуло. Интересно, чего ж он теперь с Узбеками‑то?
– Здорово, Сергеич, – поставив машину у елки, Карякин хлопнул дверцей и закурил. – О, Марья, и вы здравствуйте!
– Привет, привет, Николай, – Михаил протянул руку, поздоровался. – Какими судьбами тут?
– Да вот, думаю, зайду, искупаюсь, а то что‑то жарко… – шоферюга с видимым наслаждением затянулся и сплюнул. – Тебе курево не предлагаю, знаю – в завязке.
– Пять лет уже! – с гордостью подтвердил Ратников. – Ты чего такой бледный‑то?
– Да посидели вчера… Вот подумал – дай‑ка, заеду по пути, искупаюсь.
– Понятно… Так тебе пивка бы лучше! Хотя ты ж за рулем…
– Коли угостишь, так не откажусь! – Карякин засмеялся, показав редкие зубы.
Вообще‑то он был красивый парень, Колька Карякин, и скроен ладно, и на работу востер, только вот характер имел – не приведи господи, да и самолюбия – выше крыши. Как он все‑таки к Кумовкину‑то попал? Узбеки ж – чужаки, вражины.
– Пей, пей, – вытащив из сумки банку рабоче‑крестьянской «Охоты крепкой», Миша протянул ее собеседнику, открыл и себе…
– Эх, хорошо! Спасибо, – смачно глотнув, поблагодарил Николай.
Оставив с полбаночки, присел на бревнышко, снова закурил:
– Хороший ты человек, Сергеич!
И продолжил неожиданно зло:
– А вот наши… совсем со мной знаться перестали, сволочи. Ну, после того как я к Узбекам пошел. А к кому здесь еще идти‑то? Тем более судимость еще не погашена. На вашниковскую пилораму лес возил, потом – бух! – снова под следствие, из‑за Лерки все… Ну, ты знаешь. А вернулся – место уже на лесовозе занято. Вашников, конечно, ждать не стал – думал, посадят меня. Да я его не виню – всякий бы так сделал. Ну а мне‑то чего? Куда податься? А тут услыхал – Коля Узбек водилу на «сто тридцатый» ищет – металл на его баржу возить.
– На «Гермес», что ли?
– Ну так одна ведь баржа у него, самоходка.
– А я думал – траулер.
– Не, баржа, – Карякин сплюнул. – Да какая разница? По озеру‑то ходить, чай, не по морю. Хотя, конечно, и тут шторма бывают.
– Ну, и как работается‑то? – просто так, чтобы подержать беседу, спросил Михаил. Впрочем, не просто так – Димыч‑то, участковый, ведь просил, если что – так узнать про «Гермес» и вообще – про Кумовкина Николая. Что там у него за цветмет?
– Работается? – Николай махнул рукой. – Да так себе. Когда пять рейсов за месяц сделаешь, когда – три, когда – и того меньше. С этого и зарплата. Да ведь ты пойми, мне больше идти‑то некуда. Разве что в город… да и то… Кто возьмет‑то с судимостью?
– Интересно, – глядя на озерную гладь, медленно протянул Ратников. – Что же это, выходит, у Коли Узбека дела не очень?
– Выходит, так.
– Тогда еще интересней, на какие шиши он себе двухэтажный домишко строит? Особняк целый.
– А черт его! – Карякин быстро допил пиво и, выбросив банку в кусты, вытер рукавом губы. – Может, у него еще какое дело есть? Знаешь, Сергеич, я ведь в чужое не лезу, отучен. Вот тот же Коля Узбек… До сих пор не пойму – на хрена ему корабль… ну баржа эта? Цветмет этот поганый лучше на том же ЗИЛе посуху через границу возить. Через Печоры… Хотя, конечно – по озеру куда как прямее. И все равно, это ж сколько возни лишней! С грузовика на территорию, ну, где склады – металл перегрузи, потом – на баржу, в Эстонии опять же выгружать… Морока!
– А куда возят‑то?
– Да черт его знает. Там, на эстонском‑то береге, деревня какая‑то есть, колхоз раньше был рыболовецкий… называется… То ли Выыру, то ли Вииру… нормальному человеку и не выговорить. Туда и возят… Да я сам‑то не был, не видел. Ладно, – докурив, Карякин поднялся на ноги. – Пойду, окунусь, да поеду. Спасибо за пиво, Сергеич.
– Да не за что.

Миша снова посмотрел на озеро – детишки там не купались, воспитательницы не пускали, и правильно, Танаево озерко такое – дно нехорошее, илистое, топкое, да и чего только там нет, начиная от обычных коряг и битых бутылок и кончая старой эмтээссовской сеялкой, потопленной пьяным трактористом в бог знает каком лохматом году.
– Ну, Евгения Викторовна, ну, можно, мы просто по водичке походим?
– Бурякова, не канючь! Ты что, стекло не видишь?
– А дяденька вон купается!
– Он сам за себя отвечает, а за вас – я!
Хорошая воспитательница детишкам попалась, с такой не забалуешь!
– Евгения Викторовна, а можно мы чернику в лесу поедим?
– Ешьте! Только не в лесу, а на поляне… во‑он, где мальчик тот вежливый… прямо не верится, что из детдома.
Ближе к обеду дети ушли, организованно ведомые воспитательницами, давно уже уехал на своем ЗИЛе и Колька Карякин, «ягодники» – Михаил с Машей – тоже решили домой подаваться, позвали Артема… да он и сам уже бежал вприпрыжку.
Прибежал, улыбнулся:
– Светку до лесочка проводил… Кстати, узнал кое‑что!
– Узнал?! – Миша как раз открывал дверцу «уазика», да так и застыл, обернувшись. – Так чего ж не позвал‑то?
– Нехорошо это, когда взрослый мужчина с девочками‑малолетками о чем‑то говорить будет, – наставительно произнес Тема. – Мало ли что воспитательницы подумают – вот и беседы не выйдет. Потому я сам, надо полагать, справился.
Мальчик почесал под коленкой – видать, укусил все же комар или слепень. Ратников прищурился:
– Ну, ты говори, говори, чего замолчал‑то?
– Так я и говорю: Светка мне как раз и рассказала, когда мы с ней чернику ели…
– Ну!
– Браслетика такого у нее не было…
– Господи… – разочарованно хмыкнул Миша. – Это и все‑то?
– Да нет, не все, – Артем задумчиво пожевал сорванную травинку. – Мы сегодня со Светкой у клуба встречаемся, в пять часов…
– От всей души поздравляю! Но…
– Так она обещала кое‑что притащить… головку змеиную, стеклянную, желтенькую, с красными глазками. Я так полагаю – от того самого браслета, что вы ищете.
– Хм, – Ратников озадаченно почесал голову. – Мало ли стеклянных змеек…
– Я у нее выпрошу, не сомневайтесь… Утром принесу показать.
– Да зачем до утра‑то… Ты вот что… Ты в магазин принеси, Маше… Ах, черт, выходной сегодня… Ладно, я сам к пяти подъеду, заодно навещу кое‑кого. Договорились?
– Договорились, – серьезно кивнул Артем.
Миша подмигнул парню:
– Вот и лады! Ну, что? Поехали?

К пяти часам вечера Ратников уже был в поселке. Поставил машину у своего магазина, подумал было зайти, потом передумал – неохота было снимать с сигнализации, отпирать замки, это ж возня все, да и незачем – выходной. Рассудив таким образом, Миша оставил эту затею и, хлопнув дверцей, направился в продуктовый, бывший магазин райпотребсоюза, а ныне – ЧП Капустиной. Где и прикупил три бутылки «Старого мельника». Потом подумал и взял еще три, назавтра, чтобы сто раз в поселок не ездить.
Забравшись в машину, завел двигатель и поехал к клубу. Встал чуть вдалеке, у лесочка, в тень, сунул в магнитолу диск «Кино» – радио тут не очень‑то ловило – распахнул дверцу, откупорил пивко…
– Уходи‑и‑и, оставь телефон и иди‑и‑и… – глухо пел Цой, в голубом, чуть тронутом белыми мазками облаков, небе ярко сверкало солнце.
Черт! А комары‑то, гады, жрали! Откуда только и взялись, ведь вроде не было? И вообще, интересно – кого они в лесу жрут, когда людей нет? Зверей вроде как кот наплакал… Да и попробуй‑ка, присосись к какому‑нибудь там зайцу! Намаешься за ним бегать… точнее – летать.
Ага! А вот и детишки. Артем – в серых, отглаженных брючках, в рубашечке белой, ишь ты… и белобрысая девчонка лет двенадцати, в ядовито‑желтом, с красными – а ля Анри Матисс – рыбками, платье. Вообще, тот еще наряд, слишком уж яркий, кричащий – «фовизм» называется, в переводе – «дикий».
Встретились… Нет, пока не целовались, наверное, стеснялись – людно слишком. Разговаривали о чем‑то, вот – засмеялись, побежали в магазин…
– По шумной улице вдвоем с тобой куда‑то мы идем…
Снова Цой… Миша так и не менял диск, только потише сделал.
Вышли, оба – с мороженым. Наверное, Светка эта купила, у Темы‑то откуда деньги?
Хм… откуда? А ведь родители‑то погибшие, судя по его рассказам, отнюдь не бедствовали… Артем, значит – единственный наследник… хотя нет, родственники там еще какие‑то есть, но он – прямой, первой очереди. До восемнадцати лет в детском доме перекантуется, а уж потом…
– Я объявляю свой дом безъядерной зоной!
Тоже хорошая песня! Вообще, у Цоя все альбомы хорошие, Мише нравились, хоть и не меломан был совсем.

– Дядя Миша!
Черт! Закемарил, что ли?
– А? Это ты, Артем… Ну, что?
– Вот! – раскрыв ладонь, мальчишка показал змеиную головку… желтого витого стекла… ту самую.
– Так! – Ратников обрадованно потер руки.
Тема прищурился:
– Ну? Это вы искали?
– Это… А где девчонка‑то? Ты б ее позвал…
– Зачем? Я и так все подробно расспросил… Вам‑то она и не рассказала бы.
– Да ты не стой так, забирайся в кабину, рассказывай, – озаботился Михаил. – Где ж она ее нашла‑то, эту змейку?
– На острове, – усевшись, поведал Артем. – Есть тут у вас такой, на Чудском озере. Называется как‑то нехорошо… Маза какая‑то…
– А‑а‑а!!! – догадавшись, воскликнул Ратников. – Не маза, а мыза! Проклятая мыза… иногда еще называют – Горелая.
– А почему так?
– Да черт его знает… Сам‑то я на том острове не был, но слыхать – слыхал. Рыбы там, говорят, до черта.
– Рыба – это хорошо.
– Да уж, неплохо… Так что эта девчонка рассказывала‑то?
– Они как‑то с отцом туда на лодке плавали, отец у нее – лесник, что ли… или лесничий… Короче, есть там старый дуб… или не дуб, но – с дуплом. Вот, в этом дупле‑то…
– А ты не спрашивал, целых‑то браслетиков в этом дупле не было?
– Не, не было… там патроны какие‑то валялись, гильзы и вот этот вот обломок… Светка случайно в то дупло заглянула – у нее туда мячик залетел. Сама с собой играла, пока отец – по работе.
– Понятно, – усмехнувшись, кивнул Михаил. – Что ж, остров так остров. Посмотрим, может, и повезет.

Глава 3
Лето. Чудское озеро
ПРОКЛЯТАЯ МЫЗА

Мы знаем, что у людей есть цели… но какие именно – мы не знаем.
Поль Вен. Как пишут историю.
Опыт эпистемологии

Лодку взяли у Горелухина. Была у него, даже с мотором, на веслах‑то в этакую даль переть – намахаешься! С этим‑то проблем не было, а вот с другим… Островок – небольшой совсем, можно даже сказать, маленький, располагался как раз у эстонской границы. Назывался… а черт его знает, как он там назывался! Все звали – Проклятая мыза… или Горелая, дом там когда‑то давно сожгли или хутор. Раньше, до войны еще, остров принадлежал Эстонии, потом, естественно, СССР, а сейчас вот – России, Псковской области, хотя, конечно, эстонцы и скалили на него зубы – дескать, наш был, так отдайте! Ну, они и на Печорскую землю тоже посматривали… Ну, посматривай не посматривай, а никто им ничего отдавать не собирался!
Никакого разрешения Ратников не делал, а по совету того же Горелухина просто дал взятку командиру пограничной заставы – была тут такая, располагалась довольно далеко, пришлось уж съездить, деваться некуда.
Командир, точнее временно исполняющий обязанности командира, – толстый, похожий на заматеревшего бурундука, капитан – взял на лапу охотно и, можно даже сказать, вполне рутинно. Видно, просьба его ни капельки не удивила. Да многие ведь приходили с тем же…
– Что, у Желчи, в губе половить хотите? Клев там знатный… Нет, никаких бумаг я вам выписывать не буду. Так ловите. Просто скажу своим, чтобы не трогали… Как, говоришь, зовут‑то?
– Миша… Ратников Михаил Сергеевич. Племянник еще со мной будет, Олекса… Алексей Рыбин.
Капитан хохотнул:
– Рыбин? Фамилия подходящая. Паспорта возьмите с собой… ну или ты свой хотя бы. Если наш катер увидите – спокойно дождитесь, я предупрежу. Когда ловить‑то собираетесь?
– Так завтра.
– Завтра… – вытащив из кармана камуфляжной куртки замусоленный блокнот, капитан аккуратно записал туда дату и имена, после чего удовлетворенно махнул рукой. – Хорошего клева!
Вот так вот все просто! Покидая заставу – несколько деревянных, выкрашенных веселенькой зеленой краской домиков, – Михаил с ухмылкой посмотрел на припаркованный возле шлагбаума новенький серебристый «форд», похоже, принадлежащий тому самому капитану. А что? Каждый живет, как может… в меру своих способностей и возможностями предоставления требуемых обществу услуг. Хотите рыбки? Так и быть, ловите, не тронем. Но никакой бумаги не выпишем… а зачем? Слово на слово!
Ушлому капитану Ратников дал тысячу. Немного, но такова была такса за день. Ночь – больше, несколько дней – соответственно. Вполне разумные расценки… всем доступно, всем хорошо… А какие‑то гады еще с коррупцией бороться собрались! Зачем, спрашивается? Это ж ясно – не столько взяточникам, сколько простому мужику хуже будет.

Утром Миша с Олексой встали на заре, как и положено рыбакам. Пока добрались до Черной реки, до озера, к лодке. Выгребли на веслах подальше, чтоб зря не шуметь, потом Ратников завел мотор.
Затарахтело, задымило – Олекса едва не свалился в воду, хоть Миша его и предупреждал, что будет шумно.
– Да ты не боись, не боись, парень! Гляди, как ходко идем.
– Вот то‑то, что ходко… – мелко крестился юноша, – Ой, Господи… за грехи наши…
– Да перестань ты, – Ратников деловито направлял лодку к проливу между Псковским озером и Чудским. – Глянь лучше – денек‑то какой хороший! Клев будет, этот точно… Ладно, ничего не найдем, так хоть рыбы наловим. Любишь, Олекса, ушицу?
– Люблю, – парнишка со страхом косился на тарахтящий движок. – Всякую люблю – и налимью, и стерляжью, и осетриную, и сомовью…
– Да уж, – засмеялся Миша. – Губа не дура! Ты чего так на мотор таращишься? Не бойся, говорю, не укусит. Мельниц ведь водяных не боишься?
– Не боюсь, господине… Так ведь то мельница!
– Так и это тоже вроде мельницы… только не на воде, а на… на другой жидкости. Сейчас вот мысок пройдем… потом свернем на север, потом – еще один мыс, а там уж часика три, три с половиной, останется.
– Ась?
– К полудню, говорю, будем!
И тем не менее Олекса косился на мотор со страхом – все ж таки средневековые люди были весьма косными, а страх – это основное, что имелось в их жутковато‑беспросветной жизни. Страх перед Господом, перед всем новым, непонятным, перед чужаками, перед самим собой – необходимостью самолично отвечать за что‑либо, ну и, наконец, страх перед властью. Привычный все поглощающий страх, который, однако, можно было значительно ослабить ощущением стаи – «мы» – «наши», «они» – «чужие», тупостью и – как вариант – бесшабашностью, этаким весельем, пиром во время чумы. Олекса, между прочим, многих этих страхов уже не имел, потому как относился к типу бесшабашному и в последнее время добывал средства к жизни тривиальным разбоем на пограничных территориях Тевтонского ордена. Или Ливонского. Еще точнее – отделения Тевтонского ордена в Ливонии – бывших меченосцев.
И вот этакий‑то юный башибузук опасался обычного лодочного мотора. Вовсе не потому, что движок был такой страшный… он просто был насквозь непривычным, иным. А иное – тем более непонятное – всегда пугает.

Пройдя последний мыс, выбрались на просторы Чудского озера, широкого, привольного, этакого озера‑моря, как и другое, северное озеро – Нево – Ладога. Хорошо, повезло с погодой – тишь стояла да гладь, а в небе ласково сверкало солнышко. Моторная лодка шла ходко, видать, двигатель был отлажен, да и волн особых на горизонте не виднелось, так вот и шли, спокойно‑уныло, Олекса – видно было – затосковал и, похоже, совсем уже привык к мотору, даже затянул какую‑то бесконечную песню, муторную и монотонную, чем‑то похожую на религиозный гимн.
Время от времени Ратников сверялся с картой, корректируя по компасу курс. Вдали, слева показался какой‑то большой остров – эстонский, – к нему приближаться не следовало, и Михаил взял ближе к берегу, низкому, болотистому, чуть дальше от озера покрытому непроходимой чащей, наполовину, впрочем, выпиленной «черными лесорубами». Там же, куда мог пройти лесовоз, уже ничего не было.
Миновав хорошо видные с озера поселки, Подборовье и Подолешье, Миша еще раз сверился с картой и пошел точно на север. По пути встречались рыбацкие баркасы и лодки, даже один раз показался на волне пограничный катер, правда, близко не подошел, исчез где‑то за мысом. Ну и неплохо…

Островок показался из воды внезапно, а может, это Михаил просто его не сразу заметил, поглощенный двигателем. Как‑то не так тот стал работать… стучал или так показалось? Не показалось – фыркнул и едва не заглох! Черт, этого еще не хватало! А Горелухин‑то божился, мол – мировой движок, лично не один раз перебранный. Вот именно что не один раз. Может, горючее на исходе?
Открутив крышку, Ратников заглянул в бак… ага, увидел, как же! Да и чего смотреть‑то, он же самолично перед отправкой залил десятилитровую канистру… и еще такую же прихватил с собой. Так что не в горючем дело.
– Остров, господине!
Вот тут‑то он и возник. Остров – крутой, обрывающийся прямо в озеро, холм, густо поросший лесом. Ель, сосна, осина, кое‑где – белоствольные пятна берез. Сосна и береза – деревья сорные – значит, тут некогда была вырубка… люди жили. Ну, ясно – жили, иначе бы откуда мыза‑то? Та самая, что прозвали Проклятой… а еще – Горелой? Горелая, это потому что сгорела… или сожгли? А вот почему – Проклятая? По этому поводу никто ничего конкретного не сказал, да и далековат островок от поселка, могли не знать. Это раньше, в пятидесятые‑шестидесятые, когда колхоз был, рыболовецкие баркасы на островок частенько захаживали – шторм переждать, да и так, перегрузиться. Горелухин сказал, тут где‑то причал должен быть… Вот только где?
Подойдя ближе, Михаил заглушил двигатель. На всякий случай – а вдруг мель?
– Давай‑ка на весла, Олекса! Вон на тот мысок греби… да возьми мористее.
Наверное, в данном случае следовало бы сказать – «озеристее», все‑таки Чудское озеро – не море.
Миновали мыс. Ратников велел повернуть к берегу и как раз увидел причал. Облезший, с ржавыми, давно не крашенными кнехтами. К нему и поплыли, к нему и причалили, не обратив никакого внимания на предостерегающую надпись – «Частная собственность». Прямо на причале, крупными красными буквами. Ага, собственность, как же… Прикалывался кто‑то. Слава богу, до островов еще не добрались.
Накрепко привязав лодку с подветренной стороны пирса, путники выбрались на берег и озадаченно завертели головами. Куда теперь идти‑то? Та девочка, Светка, про дуб какой‑то рассказывала. Вот его и нужно искать – дуб с дуплом. И где тут могут расти дубы? Явно не слишком далеко… так тут нет такого понятия – далеко – островок‑то не шибко большой, может, два на три километра всего лишь.
– Гляди‑ка, боярин… вроде как дорога.
И в самом деле – дорога. От причала и куда‑то в лес. Миша посмотрел под ноги, увидев на песке свежие следы шин. Интересно, откуда они здесь могли взяться? Ратников нагнулся, потом присел на корточки, даже понюхал песок. В общем‑то следы как следы – явно не грузовик и не трактор. Легковушка, только протектор такой, необычный… Расстояние между колеями слишком уж широко для обычной машины, даже для «Волги». Что же это за авто такое? И откуда оно здесь взялось? Наверняка с корабля какого‑нибудь – с баркаса, буксира – ну, не с воздуха же! Остается понять – зачем? За какой такой надобностью?
А, что голову ломать, когда можно пойти да взглянуть, что там да как. Вот прямо по этому шоссе и пойти, в конце концов, ежели что, всегда можно сослаться на пограничного капитана. Или сказать, что заблудились…
Поднявшись на ноги, Миша стряхнул прилипший к старым джинсам песок:
– Пойдем, Олекса, глянем.
Идти пришлось недолго, нырнув в лес, дорожка метров через двести упиралась в ржавые широко распахнутые ворота, за которыми виднелись какие‑то развалины. Черные, на фундаменте из больших гранитных валунов.
Ратников невольно замедлил шаг: ну вот она, пресловутая Проклятая мыза. Когда‑то двухэтажное, здание теперь наполовину осыпалось, лишь кое‑где на уровне второго этажа угрюмо торчали стены. Черные стены – точнее то, что от них осталось – черные глазницы давно выбитых окон. Жуть. Самое подходящее место для обиталища какого‑нибудь вампира, оборотня или прочей, подходящей к случаю нечисти.
Даже Олекса поежился:
– Вот так дубрава!
Ну, дубрава – слишком уж громко сказано. За развалинами мызы, примерно в полсотне шагов, виднелся запущенный сад – густые, вымахавшие в полтора человеческих роста акации, тополя, рябины. Тут же, у небольшой, когда‑то заасфальтированной, площадки, росли и дубы. Ну да, где еще играть в мяч, как не здесь? Разве что на дороге. А вон и тот самый дуб, дуплистый…
– Господине, это ты искал?
Это, это. Миша уже подбежал к дубу. Прежде чем сунуть руку, отыскал какую‑то корягу, пошевелил ею внутри – вдруг гадюка какая? Укусит – местные говорили «жикнет» – и как зовут, не спросит. Бегай потом, причитай!
Увы, никаких браслетиков Ратников в дупле не нашел, как, впрочем, и их обломков. Правильно, на что надеялся‑то? На случай да на удачу? Так‑то оно так… Зато дупло оказалось прямо напичкано гильзами – похоже, что пулеметными. Миша нагреб целую горсть, высыпал в песок, подкинул одну гильзу в руке – просто так, машинально… Что‑то вылетело… Записка? В войну так делали наши бойцы: помещали в гильзу записку со своими данными, на случай почти неминуемой гибели. И здесь, похоже, тот же случай… только записки какие‑то странные… не бумага… целлулоид, что ли? Ха! Тридцатипятимиллиметровая кинопленка! Вон и перфорация… Кадры какие‑то… и что‑то наколото… Вернее, выцарапано иглой.
Михаил поднял пленку над головой, посмотрел… Что за черт?
– «Бр‑т во фл. кино – звезда по…».
Такая вот оказалась забавная надпись. И в другой гильзе – точно такая же. И в третьей. А всего таких записок было семь. Абсолютно одинаковых…
«Бр‑т»… Может, это значит – «браслет»? Кто‑то хочет помочь… хотел… оставил знак, где искать. Но, черт побери, кто? Ладно, об этом и потом можно будет подумать. А если и действительно кто‑то оставил знак, где искать браслеты? Тогда что значит – «фл»? Флигель?
– Олекса! А ну‑ка, парень, осмотрим тут все.
– Как скажешь, боярин.
Заколебал он уже своим «боярином». Впрочем, Миша старался не обращать внимания – привык.
Вдвоем, они обошли всю мызу, обнаружив дальнее крыло – пристройку, пострадавшую чуть меньше других, и за разросшимися зарослями рябины и ивы – отдельно стоящее здание, старинное, одноэтажное, на массивном фундаменте из темно‑серых тесаных плит. Флигель! Деревянный, обшитый добротными досками с остатками зеленой краски. Окна плотно прикрывали тяжелые ставни. Дверь – тоже надежная, обитая ржавым железным листом… с замком. Да‑да, в петлях торчал амбарный замок… Похоже, им пользовались! Михаил не поленился, наклонился, понюхал – отчетливо пахло маслом. Смазывали… и судя по запаху, совсем недавно.
Впрочем, а что тут такого загадочного? Просто кто‑то из рыбаков хранит здесь свои снасти. Или вообще – целая артель приспособила флигелек под нечто вроде ночлежки. А что – удобно! Всегда отдохнуть можно, и палатки не надо тащить.
Миша улыбнулся:
– Ну, вот он, искомый флигель. Осталось найти загадочное «кино» и «звезду по»… Что, Олекса, зайдем, посмотрим?
– Как же мы войдем‑то, боярин‑батюшка? – подросток озадаченно почесал голову – Прикажешь сломать дверь?
– А, пожалуй! Хотя нет, постой… Положи, говорю, камень! Дай‑ка подумать… Хм… Если это рыбачки придумали, то зачем им с собой ключ таскать по всему озеру? Что глазами хлопаешь? То‑то и оно что незачем. А значит, ключик‑то наверняка где‑то здесь… особенно, учитывая, что чужие здесь вряд ли ходят. А ну‑ка…
Подойдя к двери, Ратников пошарил рукой за притолокой и извлек оттуда искомый ключ.
– Ну? Что я говорил, брат Олекса? Нужно было всего лишь логически помыслить… Оп! Вот и открылся…
Отворив дверь, Михаил аккуратно повесил замок с торчащим в нем ключом (чтоб потом не искать) на дверную петлю и, оглянувшись к своему спутнику, приглашающе махнул рукой:
– Заходите, дорогой друг, не стесняйтесь! Можете даже не вытирать ноги… тем более что никакого коврика здесь и нет.
Солнечный свет, проникая через распахнутую дверь, освещал внутреннее пространство флигеля достаточно, и Ратников не стал открывать ставни. К тому же отпирались ставни почему‑то снаружи. Странно, но у каждого свои причуды.
А вообще флигель как флигель. Обычная – метров пять на четыре – комната, два окна, старинный конторский стол, продавленный диван, старинная печь, точнее сказать – плита, все из тех же тесаных плит, два колченогих стула, алюминиевый бак с водой… Кружка. На столе – черствый кусок хлеба… Ну точно – рыбаки.
Миша лихорадочно выдвинул из стола ящики… Тоже ничего интересного: старые, советские еще, журналы – «Огонек» и «Вокруг света» – обломок столового ножа, карманный фонарик на батарейках, тоже старый, но вполне еще рабочий, правда, светил тускло, пара гильз – на этот раз от охотничьего ружья – а также запутанные до полной кудлатости лески, блесны, грузила… Рыбаки…
Однако ведь в записке ясно сказано: «бр‑т» – «фл», что значит – браслет – флигель. Ну все уже обыскали, все, осталось разве что плиту по кирпичику разобрать.
Михаил еще раз осмотрел и стол, и стулья – просто‑напросто вскрыл их, как поступали знаменитые охотники за сокровищами пресловутой воробьянинской тещи… Диван – и тот обыскал до самого последнего уголка и уже приготовился снимать обивку, как вдруг…
Как вдруг белый свет взял и померк, очень даже резко. Еще бы – ведь столь же резко захлопнулась дверь.
Ветер? Фиг! Не открывается! Как ни толкать…
– А ну, друг Олекса, навались… Давай вдвоем, резко! И‑и‑и‑и… раз – два…
Тщетно! Хорошая оказалась дверь. Надежная. И кто‑то ее запер! На тот самый замочек, легкомысленно оставленный Мишей снаружи.

Глава 4
Лето. Чудское озеро
ОСТРОВ

Поскольку всякое событие столь же исторично, как любое другое, событийное поле можно делить совершенно произвольно…
Поль Вен. Как пишут историю.
Опыт эпистемологии

– Эй, кто там балует?! Не шути! – ударив ногой в дверь, грозно рыкнул Ратников.
Показалось, что снаружи послышался смех… неприятный такой, дребезжащий, злорадный.
– Вроде как смеется кто… – негромко заметил Олекса.
Миша вздрогнул – значит, не показалось! Значит, специально заперли! Зачем, интересно? И кто?
Подростки балуются? Но откуда здесь подростки? А вот так же, взяли да припыли.
– Давай‑ка, Олекса, ставни попробуем…
Попробовали. Навалились вдвоем… Напрасные хлопоты – ставеньки оказались очень даже надежными, такие хоть в доты ставь, да и открывались они снаружи – что, кстати, заметил Михаил еще входя во флигель. Заметил, но выводов никаких не сделал, слишком уж был поглощен непонятной запиской. Теперь вот расхлебывай!
– Может, им что‑то от нас надобно? – шепотом спросил Олекса. – Ну, тем, кто нас запер‑то… Может, выкуп или еще что.
Ратников отмахнулся:
– Да какой, на хрен, выкуп?! Скажешь тоже! Эй, черти! Открывайте, пока худо не стало! Сейчас вот погранцам позвоним!
Михаил блефовал, конечно, никакой тут связи не было, да и мобильник он с собою не взял, зачем – раз уж все равно сети нет. Утопить только…
– Фу! – Олекса неожиданно скривился. – Что за запах адский? Господи, прости и сохрани!
Запах? У Миши екнуло сердце. И в самом деле, уже не нужно было и принюхиваться – пахло бензином. И звуки какие‑то снаружи послышались мерзкие… словно бы что‑то булькало. Ну конечно, кто‑то обливал флигель бензином! А зачем обливал? Думать долго не надо – чтобы поджечь, конечно! Ну, точно! Вот уже и потянуло дымком… и вспыхнуло пламя! Еще раз ударив ногой в дверь, Ратников выругался и повернулся к Олексе:
– А ну‑ка давай столом попробуем…
Вышибить дверь… ага… разбежались! Стол оказался неподъемным, да и неудобным, широким – вдвоем сотоварищи по несчастью едва сдвинули его с места. Да уж, что и сказать, на совесть раньше мебель делали, без всяких там ДСП, чистое дерево, дуб или что‑то вроде.
А дым, между прочим, уже проникал во все щели, ел глаза, забирался в ноздри и горло…
– Черт! – Миша сплюнул, понимая, что все, кранты, что не выбраться из этого чертова флигеля никак.
Никак? Впрочем, было кое‑что…
– А ну‑ка снимай одежку!
Молодой человек и сам стащил с себя куртку, заткнув внизу, под дверью, широкую щель. Олекса лихорадочно разделся… бросился к окнам… Черт… темновато было.
Фонарик! Он же здесь, вот, в столе… Тускловато светит, но вполне сойдет. Что там в записке‑то сказано? Браслет – во флигеле… под какой‑то звездой по… Может, эта звезда где‑то здесь нарисована? Откашливаясь, Ратников лихорадочно зашарил по стенам узким тусклым лучом.
А во флигеле становилось все жарче, уж слышно было, как, занявшись неудержимым пламенем, трещали бревна и доски. Ел глаза дым, проникал, хоть и заткнули щели… еще немного и все… Не от огня смерть придет, скорей – от удушья.
Черт! Черт! Черт! Одна теперь надежда… Да где ж тут рисунок‑то? Миша мазнул лучом по плите, переметнулся к трубе…
Ага! Вот они – рисуночки… Правда – слишком много, и все мелкие, детские какие‑то каракули. Смешные человечки, цветочки, облака, солнышко… И никаких звездочек! Одно солнышко… Солнышко?
Дым уже стоял тусклым слоем, слезились глаза, и было уже не вдохнуть и не выдохнуть, а в дальнем углу уже прорывалось жаркое пламя. Олекса, упав на колени, молился…
Солнышко! «Кино»… Ну конечно же – «Звезда по имени Солнце»! Интересно, автор записки откуда‑то знал Мишины увлечения… Впрочем, не до того сейчас… Стул – к плите! Шатается, колченогий… Господи, до чего же тут дымно‑то… невозможно! Спрыгнуть вниз, наклониться… вдохнуть обжигающий легкие воздух… Снова на стул… Вот оно, солнышко, на кирпиче… Михаил протянул руку… Шатается! Точно – шатается! Вытащить быстро… ага! Ну, вот она – ниша… а в ней… а в ней – господи! – браслетик! Витой, в виде змейки, желтенький… Он!
Олекса уже упал на пол, задыхался, выпучивая глаза… Да и Миша чудом держался… Из дальнего угла и от двери вдруг вырвались огромные огненные языки. Ударили, обожгли… Схватив лежавшего без движения парня за руку, Миша тут же сломал браслет…
И поначалу ничего не почувствовал… Правда, исчезло пламя… И жар. И дыма уже не было, а вот флигель – был! Только какой‑то… новый, что ли… Веселенькие, сиреневые, в цветочек, обои, портрет какого‑то дядьки на дальней стене, а в простенке, меж окнами – картина. Мазня какая‑то… Детский рисунок, наверное – окно, белые облака, коричневое небо, а перед окном – скрипач. Тоже какой‑то несуразный, коричневый, с белой, круглой, как шар, головой. И все как‑то угловато, квадратами, линиями… та еще мазня!
Миша перевел взгляд – на столе стоял старинный радиоприемник, ламповый, в лаковом деревянном футляре, со стрелкой… а рядом, на тумбочке – патефон и стопка пластинок. Все, насколько успел заметить Ратников, в очень хорошем состоянии… успел заметить… Вот то‑то и оно! Через пару минут, а то и раньше, стены флигеля вдруг стали бледнеть, размываться… вот исчез стол… приемник… детская мазня – картина… Да все исчезло! Осталась лишь густая трава да кривые сосны. А над головой – синее, с белыми прожилками, небо.
Черт! А ведь сработало! Господи, а парень‑то где? Ага… Олекса все так и лежал, словно пьяный, раскинув в стороны руки, только уже – не на полу, а в траве, среди ромашек и клевера. Обнаженная грудь юноши мерно вздымалась.
Ну, слава богу, жив! Михаил уселся рядом, в траву, с наслаждением вздохнул густой сладковато‑медовый воздух, потряс спутника за плечо:
– Эй, эй, парень! Ну, хватит уже спать, подымайся!
– А? – Олекса широко распахнул глаза и тут же прищурился от выглянувшего из‑за облачка солнца. – Господи… где мы?
– А вот сейчас и узнаем! – усмехнулся Ратников. – Пройдемся, посмотрим… Ты вообще как?
– Да ничего, – подросток улыбнулся. – Грудь только саднит. И кашлять хочется. Господи! Так мы что ж, не сгорели? Так ты, боярин‑батюшка, меня вытащил? Я ж навеки теперь твой должник!
Олекса бросился на колени.
– Ну, ладно, ладно, хватит тебе кланяться‑то, – раздраженно попятился Михаил. – Давай‑ка лучше пройдемся. Только, смотри это, осторожно…
Парнишка лишь улыбнулся и, с готовностью кивнув, вскочил на ноги:
– Батюшка‑боярин, идем!

И никакого здесь не было флигеля! Как и сгоревшей мызы, и причала – и, кстати, лодки горелухинской тоже. А зато была трава по пояс, многочисленные цветы – анютины глазки, колокольчики, васильки, ромашки; а еще – сосны, елки, дубрава, заросли ивы по берегам, камыши с крякающими утками, и даже песчаный пляжик с плесом. На плесе плескала какая‑то крупная рыба. Ну, точно – рыбацкий рай!
И ни‑ко‑го! Ну, не единой души – островок маленький, Миша с Олексой исходили его весь часа за два.
Потом выкупались, растянулись на пляже, подставив спины солнцу. Эх, хорошо! Даже комаров со слепнями нет – ветерком с озера тянуло изрядно, сдувал кровососов.
Олекса перевернулся на спину, довольно похлопал себя по животу, потом посмотрел на Мишу и тихо спросил:
– А мы сейчас где?
Хороший вопрос! Ратников и сам бы хотел это знать… Нет, где – ему было вполне понятно, куда больше занимало другое – в какой именно эпохе? Какой сейчас век на дворе? Если рассуждать логически, памятуя все прошлые перемещения, то – середина тринадцатого века, где‑то сороковые годы. Среда, в общем‑то, можно сказать, привычная – Миша ведь не первый раз уже… Это впервые был шок, все никак, до последнего не верилось, а вот сейчас… сейчас, наверное, привык.
Еще бы не привык – жена‑то из этих вот самых мест, вернее – из этой эпохи. Средневековье, мать его за ногу.
И все же, хотелось бы поточнее узнать – очень уж сильно Мишу смущал изменяющийся на глазах флигель…
– Мы, Олекса, на острове.
– Ну, это я понимаю, – парень усмехнулся и набрал в ладони песок. – Горячий! Эх, хорошо бы поесть!
Да уж, это уж точно не помешало бы! Напиться‑то беглецы напились вволю, как‑никак – воды целое озеро, пей не хочу. А вот насчет еды…
Насчет еды Михаил, к слову сказать, не очень и беспокоился – их двое молодых и здоровых мужиков – неужто не пропитаются?
Не об этом сейчас думал – о том, как выбраться. Отыскать еще один браслет, другого выхода, как ни крути, не просматривалось. А значит, нужно было оставаться тут – выжидать, высматривать… Коль уж здесь есть переход, темпоральный туннель, значит, им пользуются. Те, кому надо. Торговцы людьми, люди Ирины Мирошкиничны. Кнут Карасевич, Кривой Ярил и прочие… Да, еще отец Герман, тевтонский каштелян! Вот его бы и разыскать, уж он‑то точно поможет, Миша же ему в свое время помог, проводил самолично… А не захочет помогать, так и заставить можно!
Нет, в этом плане определенные перспективы все‑таки имелись. Теперь – насчет еды…
Ратников сел на песке:
– Прикинем‑ка, друже, что у нас имеется!
Имелось, увы, не так уж и много. У Миши – резиновые сапоги, джинсы с ремнем, клетчатая рубашка… да на ремне – ножны, а нож там, во флигельке остался… черт бы его побрал. Олекса экипирован еще хуже – даже рубахи нет – снял, щели затыкать. Старые Мишины брюки да кеды – что уж нашлось. Хорошо хоть на дворе, судя по всему, лето. На деревьях – ни одного желтого листика, да и солнышко жарит.
– Надо бы нам, боярин‑батюшка, отсюда выбираться. И лучше – на немецкий берег, там у меня дружки.
Ишь как! Дружки у него! Бандиты‑разбойнички – так прямо и сказал бы! Впрочем, это ведь и не худо, все какая‑никакая – поддержка. Мало как там с отцом Германом все сложится? Если это, конечно, именно то время, тысяча двести сороковые…
– Выбираться, говоришь? – Михаил задумчиво посмотрел на синюю озерную гладь, тянувшуюся до самого горизонта, и, мысленно вспоминая карту, постарался прикинуть, сколько километров до эстонского – «немецкого» – берега. Выходило – уж никак не меньше десятка. И что?
Ратников невесело усмехнулся и сплюнул:
– Выбираться‑то вплавь будем?
– Почему вплавь? – дернул плечом юноша. – Можно плот сладить. Или с рыбаками… Они ведь тут должны быть, вестимо!
С рыбаками… Да, это мысль. Только вот – стоит ли выбираться‑то? Может, все ж таки лучше здесь подождать? Ну, этих людокрадов с браслетиками.
– Ты сказал – плот? – натягивая джинсы, Михаил ухмыльнулся. – Голыми руками делать будешь? Деревья рубить? Топора‑то у нас нет. Ножа – и того даже…
– Да, это плохо, – согласно кивнул Олекса. – Тогда рыбаков придется ждать. Ницо! Бог даст, выберемся.
«Ницо» – так и сказал, по‑новгородски «цокая».
– Лишь бы до зимы тут не просидеть, – Ратников поежился и накинул на плечи рубаху – Ну, давай насчет еды думать!
Насчет еды сообразили быстро: отыскали в сосняке подходящие сухостоины, выломали, заострили камнями, как смогли, да пошли на плес бить рыбу. Двадцать минут – и запромыслили пять штук увесистых лососей. По Мишиным временам – мечта рыболова, а здесь – обычная, так себе, рыбка. Здесь… знать бы еще наверняка, где это – «здесь»?
– Во! – пошарив на берегу, Олекса радостно показал два только что подобранных камня. – Кремень! Огниво! Посейчас костерок сварганим… испечем рыбку… Эх, еще бы сольцы малость!
Подросток говорил «посейцас», «испецом» – Ратников не обращал внимания, привык уже к подобному говору, хотя сам так не говорил, да и в прошлые разы всегда прикидывался жителем Заволочья, этаким мелким феодальчиком – своеземцем.
Еще пара часов, и молодые люди уже сидели тут же на бережку, у таявшего красными угольями костерка, ели только что испеченную рыбку. Нечищеную, конечно – ножа‑то не было да и без соли… Но голодная смерть им уже не грозила. Конечно, хорошо было бы прихватить с собой ножик… и соль, коль уж на то пошло.
– Эх, хорошо! – наевшись, довольно потянулся Олекса, казалось, вообще не обращавший особого внимания ни на комаров, ни на мошек. – Сейчас, батюшка‑боярин…
– Да не зови ты меня боярином‑батюшкой, – раздраженно попросил Миша. – В который раз уже говорю!
– А как же звать‑то?
– Зови просто – Михаил!
– Михаил‑боярин!
Ратников поморщился и махнул рукой:
– Ну, пусть так…
Они сладили чудесный шалаш, большой, из елового лапника – уж пришлось наломать голыми руками. Олекса притащил мху, каких‑то пахучих трав – сказал: от клещей да от мошек, и в самом деле – в шалаше никаких насекомых не было, что очень нравилось Мише. В шалашике этом, можно сказать, и обустроились: рядом, на полянке, выложили камнями место для костерка, притащили два сухих ствола, видать, когда‑то поваленные бурей, чтобы было на чем посидеть, погутарить. В общем, неплохо устроились… еще бы ножик… и соль, надоела уже нечищеная и несоленая рыба.
Кстати, рядом, в лесу, вокруг небольшого болотца, в изобилии росла черника. Попадалась и голубика, и земляника с малиной, хотя для последней в общем‑то было еще рановато, и даже первые грибы – подосиновики, подберезовики, опята. От грибов, впрочем, было мало толку, хоть Миша и жарил их на углях, вернее – подсушивал. Потом пожевал да выплюнул – невкусно.
От нечего делать «робинзоны» вставали поздно, если не было дождя, шли на озеро, купаться, потом били кольями рыбу да ходили к болотине, за черникой. Так вот – достаточно уныло – и тянулись дни. Спохватившись, Ратников даже стал их отмечать палочками, которые аккуратно втыкал в песок – пошла уже вторая неделя, а все ничего не происходило, и никто на острове не появлялся, ни рыбаки, ни кто иной. Нет, мимо как‑то проплыла одна лодка, по всей видимости – рыбацкая, да приятели, увы, заметили ее слишком поздно, покричали, конечно, но…
– Ой, не надо бы нам так орать‑то, – вечером рассуждал сам с собой Олекса. – Не ровён час, на лихих людишек нарвемся…
– На твою шайку?
– Не… мои отсюда далече.
По вечерам обычно вспоминали общих знакомых: новгородцев – Онуфрия Весло, Онисима Ворона. Михаил меньше рассказывал, больше слушал – Олекса оказался большим любителем потрепать языком. Много чего рассказывал, кстати, довольно интересно. И как в Новгороде жил, у бобыля, да потом – изгоем, как обманом поверстали в холопы, избивали каждый день – «примучивали», как, улучив случай, сбежал. Пристал к скоморохам, потом – в шайку. За новгородцев с рыцарями бился, потом – за рыцарей супротив новгородцев, потом – за псковичей… кто больше заплатит. Насколько помнил Михаил, тут, в пограничье, таких отрядов промышляло много. Иной раз грабили, большей же частью продавали свои мечи и копья – тем же рыцарям (в кнехты) или дерптскому (Олекса называл – «дорпатскому») епископу, псковичам, новгородцам. Еще смолянам можно было продаться, но те были прижимисты, платили немного – от военной добычи часть. Еще был литовский князь, тот платил щедро, однако и людишек у него своих хватало.
– А монголы? – как‑то подначил Ратников. Им послужить не пробовал?
– Мунгалы? – Олекса мечтательно улыбнулся, кивнул. – Был и у тех, а как же! Бату‑хан, Кайду… мужчины серьезные! Правда, и строгость у них… чтоб старшого ослушаться ни‑ни! Сразу голова с плеч. Не нравится мне это… Да и грязные они – пахнут, смердят просто! Хотя выпить не дураки – любят.
Так вот дни и тянулись. И не происходило ничего. Абсолютно! Никому этот убогий островок не казался интересным, никто сюда не заглядывал, похоже, рыбы и в иных, близких к человеческому жилью, местах хватало.
Олекса перед сном молился, уж это обязательно, крестился мелко‑мелко на какой‑то ракитовый куст, что‑то там выпрашивал у Господа, какие‑то тряпочки, от брюк оторвав к веткам привязывал… Тьфу! И как только не стыдно! Это что – христианство, что ли? Так, пародия какая‑то…
Сам Миша, кстати, тоже молился – ощущал в себе такую потребность, и даже чувствовал некоторые укоры совести: это ж надо – в церковь так редко ходил! Права, права была Машенька, правильно ругала.
Ратников все чаще вспоминал жену, все думал – как ему с ней повезло. И еще одно тревожило: Маша почему‑то ну никак не могла родить, а ребятишек хотелось – сына или дочку, а лучше – обоих. Что это за семья – без детей? Врачам, что ли, Марьюшку показать? Нужно бы… В конце концов, если все так серьезно, так можно и из детского дома ребеночка взять. Усыновить, так сказать… А что? Чем плохо‑то?
Вот на такие ют мысли наталкивало Михаила вынужденное безделье, весь этот остров, заброшенный и первозданно‑дикий, тающие угольки костра, шум набегающих на берег волн и далекое кукованье кукушки.
Ладно, семья, Машенька, людокрады и флигель, все это можно понять, но все чаще и чаще Мишу тянуло на размышления о проблемах глобальных, больших, общечеловеческих. И это был плохой признак. Почему плохой – Ратников и сам бы не мог сказать. Наверное, потому, что какой толк рассуждать о том, на что сам никак повлиять не можешь?
Что же касается конкретики, тех же рыбаков или кого еще…
– Лекса! – подумав, воскликнул Ратников. – А не поискать ли нам на бережку мест, для ладеек пригодных?!
– Пойдем, поищем, Мисаиле‑боярин, – охотно откликнулся юноша.
Было как раз утро, точнее, уже ближе к полудню, хороший такой денек, с синим высоким небом, ярким ласковым солнышком, птичьим гомоном и пряным запахом трав.
Сделав по бережку круг, напарники обнаружили четыре удобных для причаливания лодок местечка: одно – на том самом песчаном пляже, второе – за плесом, и два – на другой стороне островка, ближе к ивовым зарослям. И везде Миша, не поленившись, понацепил по кустам да камышинам тоненьких, вытащенных из подола рубашки, ниточек, чтоб, ежели что, так потом увидеть, был здесь кто‑то или нет. Вообще, хорошая идея – жаль, поздновато в голову пришла, ну, да лучше уж поздно, чем никогда.
День «сторожки» простояли, другой, а на третий… Первым заметил глазастый Олекса, на той стороне, на одном из дальних местечек, за ивами. Прибежал, запыхавшись:
– А нитки‑то порваны, Мисаиле!
– Порваны? А ну‑ка, пошли, сходим! Ты смотрел там чего?
– Не. Ты ж, боярин, сказал – сперва тебя звать.
– Молодец! А то все следы затопчешь.
Улеглись вчера поздно – с вечера молотил дождь, в шалаше мокровато стало, потому и уснули уже под утро, соответственно и проснулись… А куда торопиться‑то?

Ниточки, ниточки, веревочки… Ну, конечно, порваны. Кто бы сомневался! А еще на песке след от киля ладьи или какой‑то большой лодки! Видать, вытаскивали на берег.
– Не, не вытаскивали, – вскользь возразил Олекса. – Просто втюрились в берег с разгона, выскочили…
– Ну‑ка по песочку пройдись… Вон, до тех камышей! Что‑то они какие‑то… вроде бы как примятые.
– Точно – примятые! Может, бежал кто? Или на челноке…
– Вот и посмотри… Постой! Пройдусь‑ка и я с тобой.
Оба закатали штанины, пошлепали по мелководью, по песочку, стараясь не порезать ноги острыми раковинами.
Олекса внезапно остановился:
– Глянь, боярин! Вроде как след. Цепочка целая!
Миша опустил глаза: гм‑гм… если и следы, то уж очень сильно размытые. Не поймешь, то ли к камышам шли, то ли, наоборот, оттуда к ладейке.
– А тут не один человек бежал, – Олекса присел на корточки. – Трое!
– Бежал?
– Ну да. Вон, расстояние‑то… Оп‑оп. Больно уж широковато шагать‑то. Нет, не шли, бежали! Один… за ним двое. Пошли в камыши?
– Стой! – Ратников насторожился. – А вдруг там есть кто?
– Да нету! – отмахнулся юноша. – Вон, утки‑то спокойные да и птицы поют… Был бы кто – так бы не пели.
Вот с этим можно было согласиться, вообще, средневековые люди, в отличие от современных, обладали изрядной наблюдательностью, и уж раз Олекса сказал, что в камышах никого нет, стало быть, нету.
Песок. Синее небо над головой. Жгущее спины солнце, бликующее в волнах золотой сверкающей змейкой. Цепочка размытых следов. Примятые, явно примятые камыши… И там же, в этих вот, камышах – лежащее навзничь тело.
Голая девушка с черной стрелой в спине.

Глава 5
Лето. Чудское озеро
МЕРТВЫЕ И ЖИВЫЕ

…общественное мнение превыше всего ценило силу, причем в самом примитивном ее проявлении.
Марк Блок.
Феодальное общество

Девушка лет шестнадцати была убита часа два‑три назад, утром, по крайней мере, именно так, внимательно осмотрев труп, утверждал Олекса, а он в таких делах понимал не хуже любого судмедэксперта – жизнь выучила.
– Девка, видать, выскочила с ладьи, убегти восхотела, – не мудрствуя лукаво, высказал свою версию юноша. – За ней двое побегли… кто‑то стрельнул из лука. И все! Не, стрела добрая, новгородцка!
– Новгородская, говоришь? Ну‑ну… – Ратников сжал губы и тут же спросил: – Слушай, а чего им стрелять‑то? Коли уж в погоню бросились?
– Не знаю, боярин, – Олекса пожал плечами. – Я ведь не кудесник, не чаровник, предсказывать да гадать не умею. Что вижу – про то и говорю.
Нагнувшись, парень вытащил стрелу и, перевернув мертвое тело на спину, внимательно всмотрелся в лицо убитой:
– Нет, не знаю такой. А девка ничего, красивая… была.
Олекса произнес это с таким равнодушием, что Мише на миг вдруг стало страшно: это что же за парень такой! Сидит рядом со свеженьким трупом, рассуждает цинично… Ни вздоха, ни оха, ни сожаления… даже брезгливости – и той нет. Хотя, если спокойно рассудить – а чего ему охать и вздыхать? Сам‑то Ратников, вон, тоже не особо‑то покоробился. Кто она им, эта мертвая девушка? Уж, слава богу, не сестрица и не женушка любимая… так, не пойми кто. Ну, жалко, конечно, но… Это Михаилу жалко, а Олексе… он человек своего времени, где смерть – вполне привычное дело. Убили и убили… слава богу – не его самого. Сейчас – не его, а дальше – один бог знает.
– Похоронить бы надо юницу, – шмыгнув носом, неожиданно промолвил Олекса. – Негоже так оставлять, не по‑людски это, не по‑божески!
– Ага, похоронить, – на этот раз цинично усмехнулся уже Миша. – Руками будем могилу копать?
– Так в песке‑то быстро. Крестик выломаем… а то как же так‑то?
Прав был Олекса, кругом прав: тело телом, а ведь и о душе надо думать. И коли уж так случилось, что, Кроме двух странников‑беглецов, никому в целом мире не было дела до несчастной убитой, то уж придется им и взять на себя все дальнейшие хлопоты. По мысли средневекового человека, очень даже необходимые хлопоты. Мыслимое ли дело – тело непогребенным оставить?
– Она хоть православная? Ах да… – нагнувшись, Миша заметил на шее несчастной крестик. Маленький, зазеленевший, медный, не на цепочке даже, на нитке суровой, по всему видать – из небогатых слоев была девка, наверное, челядинка‑холопка – раба. Как когда‑то Марьюшка. Марьюшка… А ведь и она могла бы вот так же вот лежать со стрелой в спине или в груди, или вообще с перерезанным горлом, запросто могла… И что – тогда тоже не нашлось бы кому схоронить?
– Что ж, давай рыть могилу, парень, – сухо кивнул Михаил. – Ты начинай, а я в лесок прогуляюсь – досочку там подходящую видел.
«Подходящей досочкой» оказалась коряжина с плоским обломом, удобная вещь, почти как лопата, не забыть бы с собой потом прихватить, пригодится.
Могилу вырыли быстро, причем по большей‑то части копал один Олекса, парень явно стеснялся, когда за импровизированную «лопату» брался «боярин‑батюшка». Но сам‑то работал умело, ходко, управившись с ямой менее чем за пару часов.
Вырыв могилу, выпрямился, посетовал:
– Эх, жаль, без гроба хоронить придется, да и не вовремя, до обеда ж надо… ну да Бог простит, не оставлять же на завтра – жарко, протухнет вся.
Ратников только хмыкнул: ну конечно протухнет.
Вдвоем осторожно перенесли убитую в яму, положили, скрестили на груди руки. Миша нагнулся – закрыть глаза. Большие, синие, кажется… да‑да, синие… Или в них просто отражалось небо?
Олекса прочел молитву, бросил горсть земли, потом взялся за «лопату»… Михаил почему‑то никак не мог отвести взгляд от мертвого лица девушки. Действительно – красивая. Такой бы замуж по любви, да нарожать бы деток… А тут… Да уж – вот она, жизнь.
Зарыли быстро, соорудили из песка холмик, Миша, оторвав от рубахи подол, примотал крест‑накрест найденные неподалеку в лесу палки, воткнул. Оба перекрестились:
– Ну, милая, пусть тебе земля будет пухом. Не сладилась на этом свете жизнь, Бог даст, сладится на том, лучшем.
Постояли, помолчали. Потом вздохнули да зашагали себе обратно, шли тоже молча – каждый по‑своему переживали чужую смерть.

Лишь ближе к вечеру, когда пекли на углях рыбу, Ратников тихо спросил:
– Как думаешь, кто ее?
– Шильники! – убежденно отозвался Олекса, а Миша кивнул: ну, знамо дело, шильники. Этим словом в Новгороде называли всех душегубов‑разбойничков да, бродяг.
– Стрела‑то новгородская, – осторожно переворачивая палочкой рыбу, рассуждал юноша. – Так это еще ничего не значит. Мало ли у кого могут новгородские стрелы быть? И у гостей торговых, и у шильников, и у чудинов здешних, даже у рыцарей… у кнехтов – само собою…
Михаил не спорил, думал, и думы его были не особо веселые… хотя довольно‑таки интересные. Молодая красивая девушка из низших слоев. Да еще в таком месте, где… где можно уйти‑перейти, занырнуть в чужое время, а там – налаженная работорговая связь! А не старые ли знакомые здесь проявились? Людокрады боярыни Ирины Мирошкиничны? Очень может быть, очень… Кстати, немцы тоже тем же делом занимались – отец Герман, каштелян орденский, тому пример. Друг с другом на пару работали? Или, наоборот, конкурировали? И так могло быть, и сяк. Однако стрела‑то все‑таки новгородская…
– Я вот что думаю – зря мы здесь сидим, не пасемся! – неожиданно встрепенулся Олекса. – А вдруг…
Михаил покровительственно похлопал парнишку по плечу:
– Ну, это ты, может, не опасаешься… я – так очень даже наоборот. Думаешь, для чего сторожи‑нитки поставили? И костерок мы с тобой в темноте не палим, и днем он у нас сильно‑то не дымит, я слежу, ты не думай. И местечко у нас глухое, не видное…
Отрок покачал головой:
– Ох, Мисаил‑боярин, умный ты человек!
– А ты думал! – внезапно расхохотался Миша. – Не был бы умный, давно бы вон, как давешняя девчонка, лежал, царствие ей небесное!
– Во веки веков. Аминь!
Подросток благоговейно перекрестился. Впрочем, это он в том, оставшемся мире, подросток, а здесь уже очень даже взрослый, путь даже и молодой. Молодой и умелый воин, способный на все!
Усевшись к догорающему костру, Михаил задумчиво поворошил хворостиною угли:
– Я вот что подумал, Лекса…
Парень тут же напрягся, аж шею вытянул – слушал, внимал умному человеку с благоговением. Даже рыбину есть перестал.
– Может, эта девчонка не просто так бежала, а знала – куда. Может – к кому‑то, кто бы ее мог поджидать в камышах.
– Да, так могло быть, – важно кивнул Олекса. – Вполне.
– Вполне, – Миша вдруг хохотнул. – Но скорее всего – нет. Однако могло… значит, и мы должны эту возможность со счетов не сбрасывать. Вдруг да кто‑то сюда заявится, вот на то самое место… в ближайшие дни. Может быть – даже сейчас вот.
Юноша открыл рот, прислушался… вздрогнул:
– Чу! Кажись, веслище плеснуло!
– Ага, веслище… что на той стороне делается здесь и не услышишь. Дежурить нужно. По очереди.
– Что делать, боярин?
– Де… сторожу ночную нести! Дозор.
– Ясно! – Олекса оживленно всплеснул руками. – Я так могу хоть целую ночку не спать!
– Я же сказал – по очереди, – Михаил недовольно скривился. – Ты когда в дозор хочешь?
– Хоть сейчас, Мисаил‑боярин! Приказывай только.
– Ну, сейчас так сейчас, – подумав, согласился Ратников. – Дорогу‑то помнишь?
– Угу!
– Тогда иди. Вернешься… м‑м‑м…
– Когда Матица на поклон пойдет!
Матица… Полярная звезда, что ли? Наверное, так и сеть… На поклон – значит, под утро.
– Молодец! Верно все рассчитал, парень.
Олекса аж зарделся от похвалы, заважничал, не перед Мишей – перед собою:
– Я, боярин‑батюшка, если что, тихохонько в шалаш прибегу…
– Опять – «батюшка»?
– Не гневайся, Мисаиле‑боярин!
– Да не кланяйся ты, сколько раз уже говорить? Собрался? Иди!
Ратников и сам, как мог, старался рассчитывать: с той стороны острова до шалаша минут двадцать ходу – это учитывая ночь. Вряд ли там за двадцать минут что‑то такое произойдет, что нельзя бы чуть позже иль раньше увидеть… тем более, все равно Мишу‑то разбудить некому. Ладно – уж как решил!

В эту ночь Ратникову приснился сон, странно, но Миша его запомнил, хотя обычно такой вот на сны памятливостью не отличался, как, впрочем, и любой другой человек, кроме совсем уж древних старушек. Ну, не запоминал он сны, даже если когда и видел, а тут вот запомнил – наверное, потому, что разбудили посреди ночи. Олекса и разбудил, кто же еще‑то? А сон был престранный! Будто стоит он, Миша, на вершине белой и искрящейся от снега горы, стоит не так просто, а на лыжах, а за спиной у него – рюкзак, а внизу, в долине темно – буря, а на вершине горы – солнышко… даже не солнышко вовсе – а сияющий змейка‑браслет!
И вокруг, сколько хватает глаз – снег, снег, снег! Синие долины, снежные шапки угрюмых скал, перевалы… Что за место такое? Михаил мог бы поклясться, что никогда и нигде ничего подобного не видел.
Может, конечно, чуть позже и прояснилось бы что‑нибудь в этом сне, если бы не разбудил Олекса:
– Боярин‑батюшка, поднимайся! Сам ведь строго‑настрого наказал будить.
– Спасибо, что разбудил, молодец, службу знаешь! – Ратников протер глаза, уселся на мягком, заменявшем ложе, мху. – Ну, как там?
– Все спокойно! – тут же заверил подросток. – Уж я все глаза просмотрел.
Ну, уж в этом ему можно было верить.
– Благодарю за службу, товарищ сержант! – пошутил Ратников и, пожелав парню спокойной ночи, вышел.
Ночь была спокойной и тихой, такой, какой и должна быть летняя ночь – спокойной и тихой лишь в меру. И для того только, кто не умеет ходить бесшумно. Миша вот, как ни старался, не умел… в отличие от того же Олексы. Впрочем, такое умение не купишь и не приобретешь – таким родиться надо. В этих вот самых условиях.
Отведя еловые ветки от глаз, Ратников на секунду остановился, замер. И тут же услышал, как где‑то неподалеку плотоядно ухает филин, как – чу! – пронеслась меж деревьями чья‑то небольшая стремительная тень – белка? Заяц? Как что‑то затрещало наверху, на ветках… затрещало и стихло. А вот кто‑то пискнул… Наверное, филин все ж таки нашел свою жертву. Интересно было бы послушать ночную симфонию дальше, но нужно было идти, уж потом там, на месте, наслушаться.
Михаил старался передвигаться неслышно, бесшумно, как ходили охотники, и получалось вроде неплохо, но… для человека двадцать первого века, конечно, неплохо, даже просто замечательно, а вот для местных же – хуже некуда! Уж те‑то ходили, как индейцы, – и Миша даже надеждами себя не тешил, что сможет перехитрить в лесу охотника, да и вообще – обычного средневекового человека, бывшего куда как ближе к природе, нежели он сам. Не тешил… но старался.
К камышам путник выбрался без всяких проблем – все‑таки умел ориентироваться, не потерял еще нюх, даже живя в глуши, приобрел и некоторый опыт. Затаился в ивовых зарослях, место специально выбрал так, чтобы озеро, чтоб камыши, чтоб узенькая полоска песка – чтоб все было как на ладони. Чтоб, ежели что, не отводить потом ветки рукой. Отведешь – покажется, что бесшумно, а на самом‑то деле «шильники» услышат на раз. Запросто. Куда там индейцам!
Яркая луна, сверкающая на полнеба, постепенно стала приобретать утренний серебристо‑белый цвет, блекли и звезды, а небо на востоке алело пока еще узенькой полосой. Алый, оранжевый, темно‑голубой, глубоко‑синий такая вот предрассветная радуга. Часа четыре утра, тот самый час, когда так хочется спать. Час волка.
Вот именно, что волка! И волки эти не замедлили появиться. Естественно – двуногие!

Михаил сначала услышал негромкий плеск волны под веслами, а уж потом заметил вынырнувшую из утреннего тумана ладью, небольшую, в пять пар весел. Она шла ходко, видать, плывущие на ней люди хорошо знали фарватер, мелей не убоялись. Разогнав суденышко, разом подняли весла, мягко ткнулись в песок, выскочили.
Немцы!
Разглядев наконец пришельцев почти впритык, Ратников закусил губу – ну точно немцы. Двое монахов с бритыми лицами и с десяток кнехтов – стеганые гамбизоны, кое у кого кольчужка, небольшие, с черным на белом фоне тевтонским крестом щиты, железные шапки. Ну, копья, понятное дело, шестоперы‑палицы, даже секиры. А вот мечи только у двух – оружие дорогое, рыцарское. У этих‑то наверняка самые плохонькие, хорошие‑то клинки не по чину.
Итак, орденцы. Верно, приплыли проведать рыболовные свои угодья. Но почему явились под утро? И почему так таятся? Громко не разговаривают, общаются все больше жестами… Ага! Вот ладья отчалила, скрылась в тумане, тихонько так, словно подводная лодка во вражеских водах, а эта дюжина – кнехты и два монаха – так и остались на берегу. Впрочем, нет – тут же пошли в лес, и Ратников, немного подумав, за ними. Утро уже, утро, солнышко вот‑вот взойдет, роса кругом – знать, снова погожий денек будет. Еще чуть‑чуть, и весело запоют‑зачирикают птицы, лес наполнится шумом, не так‑то просто будет идущим заметить осторожно крадущегося позади человека. Да и не очень‑то они и прислушивались – шли себе по узенькой тропке, шагали быстро и целеустремленно, наверняка знали куда.
Ну и Миша сзади. И все думал, как бы к шалашу не свернули, не заметили бы… Нет, не свернули. Прошли прямо к поляне в окружении сосен и молодых дубков, той самой, где и появились провалившиеся в прошлое Ратников с Олексой, где в далеком будущем будет стоять мыза… Горелая мыза… Проклятая мыза.
Ага, пришли… Один из монахов – высокий и сутулый, лица за дальностью было не разглядеть – что‑то отрывисто бросил, и кнехты разом попрятались в сосняке, затаились… гам же, чуть погодя, укрылись и монахи.
Зачем? Кого‑то поджидали? А, пожалуй! Очень уж все было похоже на засаду.
Мише даже стало интересно, кого это они тут ждут, кого схватят? Все равно было – кого, Ратников давно уже научился в чужие дела не встревать, особенно здесь, в Пограничье. А потому тоже затаился за ракитовыми кустиками, ждал. И все прикидывал, с какой стороны подойдут те, на кого охотились монахи и кнехты. С той стороны, куда причаливала ладья? Вряд ли… тогда б уж там бы и ждали – куда как удобнее, взяли бы сразу по высадке, тепленьких! Скорее всего – с пляжа подойдут, с того, где обычно купались «робинзоны»… или с плеса.
Но откуда тевтонцы знают, что те, кто появится, придут именно сюда, именно на это место? Значит, знали откуда‑то…
Михаил почувствовал волнение, азарт даже – ведь именно с этой полянкой и была связана тайна проникновения в иную эпоху, туда‑то ему и надо бы… так может быть, повезет?
Чу! Рядом, слева, вдруг послышались чьи‑то шаги, не такие уж и осторожные! Кто‑то шел по лесу прямо на затаившегося в кустах Ратникова. Миша приготовился выскочить, убежать, петляя, к болотцу… конечно, не с той стороны, где шалаш…
Кнехты – да, это были именно они, двое – прошли мимо, буквально в двух шагах… уселись за деревьями, так, чтобы хорошо видеть поляну. Приготовили копья, один сорвал с плеча лук… вообще‑то оружие для орденских служилых людей нехарактерное. Но у этого вот был хороший такой лук, татарский – уже стало настолько светло, что Ратников во всех подробностях смог рассмотреть. И кольнуло вдруг – а не из этого ли лука была убита та несчастная девушка?
Ладно, что уж гадать… мало ли здесь лучников? Ну, не так много, конечно, как где‑нибудь в степных кочевьях, но все‑таки…
Странно вели себя эти кнехты. Не то чтобы очень уж шумели, но и не особо таились – вполголоса переговаривались, шутили, смеялись даже. Умели бы курить и было бы курево, так, верно, и засмолили бы, а что ж? Ну ничего себе засада! Любой местный охотник или рыбак засек бы враз. А им, похоже, и дела нет. Ни на тропу, ни назад вообще не смотрят, только на поляну пялятся, надо сказать, весьма внимательно, глаз не отрывая.
И чего ждут? Или – кого?
Оп!!! Миша и не заметил, как в воздухе словно бы что‑то хлопнуло, как потянуло гарью… да нет – сигаретным дымом!
И на поляне прямо из воздуха материализовался, возник – именно возник, вот как Михаил с Олексой возникли! – плечистый мужчина с квадратным подбородком и такими же квадратными плечами, одетый в серый приталенный плащ вполне современного покроя и кепку. В руке визитер держал небольшой чемоданчик – коричневый, старинного типа, с блестящими металлическими застежками и уголками, таких чемоданов полным‑полно на шкафах у всех наших бабушек‑дедушек. Но этот был новый, ослепительно новый. На уголках вдруг отразилось только что вышедшее на небо солнышко… Мужчина снял кепку, прищурился…
И Ратников едва сдержал крик! Узнал… еще бы…
Кнут! Кнут Карасевич! Старинный, с новгородских еще времен, враг, садист и убийца, опытный людокрад и доверенное лицо боярыни Ирины Мирошкиничны!
Ах ты, гад…
Кто‑то повелительно крикнул. Вскинув лук, затаившийся кнехт ловко пустил стрелу… угодившую работорговцу в грудь! Миша только головой тряхнул – ну и дела, однако. Кнут Карасевич пошатнулся и, выпустив из рук чемодан, медленно повалился навзничь. Радостно загомонившие тевтонцы бросились к нему со всех сторон. Ага… вот на кого, значит, была засада! Ну, не повезло тебе, Кнут… и поделом!
Бабах!!! Утреннюю тишину, едва тронутую людским гомоном и пением птиц вдруг разорвал выстрел! Потом – еще один, и еще!
Вот упал на бегу один кнехт, смешно перевернулся через голову, застыл… За ним повалился другой его сотоварищ… еще один…
Бах! Пришла очередь и сутулому монаху!
Ратников аж привстал, вытянув шею. Картина того стоила: казавшийся мертвее мертвого визитер, сбросив плащ, под которым оказалась кольчуга, прицельно выстрелил в тевтонцев из парабеллума. Да‑да, это был именно парабеллум, Миша хорошо разглядел…
Не так‑то и глубока, видать, оказалась рана! Или и не было никакой раны, и людокрад просто умело притворился?
Снова выстрел. На этот раз, судя по всему, мимо. Пора бы уже и закончиться патронам… или имеется еще и запасная обойма? Да нет… похоже, что нет…
Впрочем, кнехты тоже не оказались такими уж потрясенными… Вот поднял голову один, другой… Снова засвистели стрелы.
А ведь точно – патроны кончились! Сунув парабеллум за пояс, Кнут Карасевич подхватил чемодан и, петляя, как заяц, со всех ног бросился к озеру.
Туда бежал, туда… к плесу…
Тевтонцы – те, кто еще был жив – нимало не растерявшись, понеслись следом. Ну а за ними, чуть выждав, и Михаил.
Разбойник бежал быстро, очень быстро, ловко перепрыгивая через овражки. Вот метнулся к болотине… гад! Там же шалаш! Нет, снова свернул… Опытный. Прячется за деревьями – попади в него тут, попробуй!
Вот и пляж, плес… Ага! Кнут уже без чемоданчика – видать, сбросил где‑то… остановился, быстренько скинул сапоги, кольчугу – ах, как блеснуло, прямо больно глазам! Оглянулся, ухмыльнулся и, бросившись в воду, поплыл, умело загребая руками.
Погоня замешкалась. Лучники выпустил пару стрел… безрезультатно. Выбежал на берег запыхавшийся монах с чемоданом… ишь ты, подобрал все‑таки… Что‑то отрывисто приказал… Трое кнехтов скинули одежку, вошли в воду… Только, увы, поздно. Из‑за мыса уже выгребала узенькая рыбацкая лодка. К ней‑то как раз и плыл Кнут Карасевич. По всему, «рыбачки» именно его тут и ждали. Подплыл, перевалил через борт. На лодке заработали веслами, подняли парус…
Монах возвел глаза к небу, сплюнул и гнусно выругался.

Глава 6
Лето. Чудское озеро
КРОВЬ

Конкретность всякого исторического объяснения означает, что наш мир состоит из действующих сил, из центров действия, которые только и могут быть действующими причинами, в отличие от абстракций.
Поль Вен. Как пишут историю.
Опыт эпистемологии

– Вот это вещица! Блестит, спасу нет… Для чего вот только? Однако орехи колоть ей хорошо будет!
Сидя на бревне, у погасшего еще с вечера кострища, Олекса любовался парабеллумом. То подбрасывал пистолет вверх, то заглядывал в ствол, одновременно дергая спусковой крючок…
– Эй, эй! Ты не очень‑то! – выбравшись из лесу на поляну, Ратников первым делом отобрал у парня оружие, вытащил пустой магазин, передернув затвор, убедился, что патрона в патроннике нет, а уже потом, переведя дух, спросил: – Где взял?
– А там нашел, на тропинке, – беспечно отмахнулся подросток. – Присел по большой нужде, гляжу – блестит что‑то… А что это, Мисаиле‑боярин? И вправду – орехи колоть?
– Можно и орехи, – оторвав от рубахи подол, Миша хозяйственно завернул оружие в тряпицу и, подумав, сунул под бревно. – А можно и по голове кому‑нибудь дать!
– Однако по голове неудобно…
– Тебе, например, чтоб с незнакомыми штуковинами не игрался!
– С чем не игрался?
– Все, проехали, парень, давай‑ка черниц поедим да пройдемся… поглядим тут, что к чему!
– Приплыл кто? – Олекса тут же преобразился – вот только что сидел расслабленный, добродушно‑вялый, улыбался совсем по‑детски щурился, ни дать, ни взять ленивый двоечник на последней парте… а вот, предположив про чужих, резко собрался, свел скулы, глазами сверкнул серьезно, так, что сразу стало ясно – воин!
– Да уж, приплыли…
Михаил кратко рассказал парню о том, что случилось утром, не особенно акцентируя внимание на деталях. Ну, зачем Олексе знать, откуда именно появился Кнут и кто он такой? Просто высадились на острове тевтонцы, устроили засаду, в которую едва не угодил один черт… ловким оказался, ушел.
– Прямо так вот и уплыл на рыбацкой лодке? – не поверил юноша. – Тогда уж ясно – рыбачки эти его и ждали.
Умен!
– А кнехты что? У них же тоже ладья!
– На другой стороне.
– А‑а‑а… Опростоволосились, значит. Так им и надо, собакам. Девку зачем убили?
– Ну, девку и не они, может…
Олекса вдруг вздрогнул, вскочил:
– Батюшка‑боярин! Так нам это… пастись надобно, вдруг да кнехты…
– Нет, не придут, – отмахнулся Ратников. – Они всех своих убитых‑раненых подобрали, да на ладью. Уплыли.
– Ого! – подросток уважительно покачал головой. – У них, значит, и убитые, и раненые… И все – один? Это великий воин!
Михаил лишь усмехнулся: с парабеллумом против копий все великие. Хотя да, храбрости Кнуту не занимать… как и наглости, и злости, и откровенного садизма… Кнутом его за то и прозвали – любил кнутишком побаловаться, постегать… особливо молодых девок.
– Пойдем, Лекса, посмотрим… Может, еще чего найдем?
Поднявшись на ноги, Ратников быстро зашагал к поляне, чувствуя, как, озабоченно сопя, поспешает позади юный напарник.
Плащ! Если тевтонцы его не подобрали и не обшмонали… Может, там, в карманах, хоть один патрон завалялся? Или хотя бы нож…
Ножа не было. Как и патрона. Вообще ничего, кроме засунутого в наружный карман сложенного втрое журнала. Ратников внимательно осмотрел плащ – он так и валялся в кустах, густо испачканный кровью… видно, все ж таки зацепило Кнута. Что ж кнехты‑то не подобрали? Не заметили в кустах? Или просто лень было лезть в колючие заросли? А, скорее всего – просто не до того. Раненых нужно было уносить, убитых… Да еще спешили, похоже… В общем, не подобрали. Красивый такой плащ, тонкого серого габардина, с большими лацканами и широким, тоже габардиновым, поясом. И вот, в кармане – журнал. Модный, с картинкам, можно даже сказать – антикварный – «Зильбершпигель», за март 1936 года. Немецкий!
Однако чудны дела твои, Господи! Откуда у этого шильника Кнута – немецкий иллюстрированный журнал? Да еще за тридцать шестой год! Фашистский!
А откуда парабеллум? И собственно плащ? Как раз такой, как на одной из фотографий в журнале. Да и чемодан… судя по виду, тоже ведь примерно из того же времени. Однако интереснее все же другое – что в чемоданчике? Вдруг браслетики? Почему бы и нет?
Нет, уж браслетами‑то людокрад непременно воспользовался бы, ушел… Или просто не сообразил да на пистолет понадеялся? Может… А может, он просто «попка», курьер, и чемодан просто‑напросто заперт на все замки? Кнут, конечно, их бы и открыл, вне всяких сомнений, полюбопытствовал бы… да ют, похоже, не успел.
Чуял! Нутром чуял Ратников маячившую за всем этим какую‑то жуткую тайну! Впрочем, черт‑то бы с ней, с тайной, выбраться бы поскорее обратно!
По зрелому размышлению, Михаил решил больше не сидеть, бессмысленно тратя время на ожидание неизвестно чего – так и до белых мух можно высидеть, а начать действовать активно. Примерно ясно было, в каком именно направлении. Искать монахов, кнехтов… и раненого Кнута. Все эти люди – не демоны и не бесплотные духи, а ливонский берег заселен достаточно густо, да и охотники везде, рыбаки… шайки там всякие. Кто‑нибудь что‑нибудь да видел, знает. Надо лишь аккуратненько местных людей расспросить, для чего лучше бы прикинуться торговцами… хоть из того же Торопца, Полоцка, Пскова… лучше – из Торопца, они с немцами зело дружат… как всегда – супротив владимирцев. Да и псковичи‑то с тевтонами задружились и – после договора – Новгород. Так, исподтишка друг дружке, конечно, пакостят, но особого ожесточения нет. Да его и не было, в общем‑то… Не те времена. Ну, подрались из‑за землицы – с кем не бывает?
А крестьяне по чудским берегам – зажиточные! Рыба, зверь лесной, да и климат уж куда лучше, чем в тех же новгородских землях. Море ближе – теплее, сельскохозяйственный цикл недели на три, а то и на целый месяц больше, а следовательно, и крестьяне живут богаче, и не такие забитые. Тевтонцы, кстати, правильную политику ведут – на захваченные у пруссов да эстов земли переселенцев привечают, разные льготы дают, законы разумные установили, податями не душат. В первую очередь, конечно, немцев все это касается, из разных германских земель… Но и поляки начинали на землицах орденских селиться, и с удовольствием, от князей своих алчных сбежав… позднее, в знаменитой Грюнвальдской битве сколько знамен польских на стороне тевтонцев дралось? Ну, поменьше, конечно, чем против… но не особо. Так что бегли поляки на тевтонские земли, да и из русских крестьян многие бежали в Ливонию, переселялись. Родина, она для того Родина, у кого что терять да что защищать есть. А если нечего? Если боярин, гад, дерет семь шкур, хоть и без того не продохнуть не выдохнуть? Тогда уж лучше к немцам… и климат лучше, и дерут не семь шкур, а только пять. Уже вздохнуть можно.
Так что крестьяне, пусть не на орденских землях, а даже здесь, на ливонском берегу, в Пограничье, жили уж куда зажиточней, и даже многодворными деревнями: пять‑шесть дворов – не редкость. А на Руси‑матушке, в разных ее государствах‑княжествах – все больше по одному двору, по два, редко – по три.
Потому мелкими торговцами прикинуться, гостями торопецкими – милое дело. На Новгородчине не прокатило бы – крестьяне бедные, злые, нечего им даже и на очень нужные товары выменять, а здесь… здесь уже люди другие. Пусть чуть‑чуть, пусть самую малость… На эстов, главное, не нарваться – с этими немцы не церемонились, примучивали, только треск стоял. Потому и опасно было – Олекса как‑то говаривал: и в прусской земле, и в лесах у эстов чего только не творится! Тевтонцам туда лучше и не соваться. Да и не только тевтонцам… Однако здесь, на Чудском, покуда спокойно. Относительно всяких других мест, конечно.
Что же касается еще одного следствия из всех произошедших событий, то теперь Ратников практически точно знал, где очутился… В нем, в родном, в тринадцатом веке. Наверняка! Исходя из этого, и нужно было теперь действовать.

– На немецкий берег? – Олекса озадаченно почесал за ухом. – Не, не доплывем, боярин! Далече! Я, хоть и хорошо плаваю, а все ж не отважился бы.
– Да зачем же нам вплавь‑то? – добродушно рассмеялся Миша. – Вот еще – вплавь! Плот сладим!
– Плот? Так у нас же ни топора, ни даже ножика.
– А зачем? Плавника – я видел – у плеса много, ивовыми прутьями свяжем, выждем попутного ветерка – и в путь! Да и коряжину ту, какой могилу копали, можно вместо весла. И еще такую же отыскать… неужто до немецкого берега не доберемся?
– Доберемся, боярин! – неожиданно обрадовался подросток. – Главное – решиться. Так где, ты говоришь, плавник видел?

Плот конечно же вышел неказистым, да и неповоротливым, тяжелым, однако вполне держался на плаву – а что другое от него требовалось? Вместо весел взяли две подходящие коряги, соорудили и мачту из подходящей сушины, приспособив под парус все тот же плащ.
Стоя на берегу, Миша озадаченно осмотрел получившееся плавсредство и скривился:
– Да уж – не гламур!
– Что ты говоришь, боярин‑батюшка?
– Говорю, неказист плотец. Ну да ладно, ветерок вроде бы подходящий… Пожалуй, и в путь!
– Конечно, в путь, господине! Чего тут еще выжидать‑то?
Олекса выказывал явную радость, видать, жизнь «робинзонов» парню давно уже надоела. Как, впрочем, и Ратникову. Этак и впрямь до зимы можно было сидеть. Тем более, теперь хоть какой‑то план появился.
Оба островитянина, закатав брюки, столкнули плот с песчаной мели и, быстро на него запрыгнув, заработали веслами. Сколько пены подняли, сколько брызг, употели все, а оглянулись назад – вроде никуда особо и не отплыли!
– Греби, греби, Лекса, что встал? Сейчас на ветер выгребем – парус поставим.
Парус… хорошее название для габардинового мужского плаща по моде тысяча девятьсот тридцать шестого года!
И все же поставили мачту, и парус‑плащ… И пошел, пошел плотец, не так чтобы очень уж ходко, но пошел… часа через два уже и заметно стало, как островок отдалился, явно отдалился… не обман же зрения все же?
«Робинзоны», конечно, гребли… потом отдыхали… и снова гребли, не слишком‑то надеясь на ветер, которого не то чтобы совсем не было, но он был такой слабенький, явно не под массу кое‑как связанных в плот бревен.
Кто первый заметил далекий немецкий берег, Ратников не сумел бы сказать с точностью. Вроде Олекса… А может, и он, Миша… Впрочем, Олекса первый воскликнул:
– Земля!
Словно матрос Христофора Колумба после далекого и опасного плаванья!

Вот такими они к ближайшей деревне и вышли: лохматые, по пояс голые оборванцы, босяки, прокаленные солнцем до бронзовости. Затаились у мыска, заранее высмотрев воткнутые для сушки сетей вешки, дождались возвращения рыбацких лодок. И, как только рыбаки выбрались на берег, тут же и выбежали из камышей, бросились на колени в горячий песок, закричали – все по науке, по психологии:
– Люди добрые, поможите! Сами мы не местные…
Ну, про то, что дом сгорел врать не стали и деньги на лечение детей не выпрашивали. Просто сказали: так, мол, и так, были мы купцы, из Торопца‑города торговые гости, продали в орденских землях воск да мед, обратно железа закупили да криц медных, но… Увы, не судьба была в родные места возвратиться: напали на лесной дороженьке тати, все как есть отобрали, ироды, все‑все, что непосильным трудом нажито, даже вот, одежонку богатую поснимали, видать, приглянулась татям!
– Теперь домой, к себе в Торопец, пробираемся.
Рыбаки посмеялись, посочувствовали:
– Всяко бывает, на то вы и торговые гости. Самих живота не лишили – и слава Господу!
Олекса смачно плюнул в песок и, истово перекрестясь, согласился:
– Оно так, мужички, правда ваша.
А Миша переночевать попросился: углядел – полным‑полно в ладьях рыбищи, видать, хороший сегодня денек выпал, удачливый, вот и довольны были рыбачки, веселы.
– А и ночуйте! Чай, не стесните, в избе места хватит.
– Мы можем и это… ночлег отработать. На ловлю вон, с вами, пойти…
– Ладно уж, сидите! На ловлю…
Молодого, приятного с лица, парня, что предложил «купчишкам» заночевать, звали Егором. Он приходился средним сыном рыбацкому старосте Тимофею Овчине, мужику себе на уме, кудлатобородому, строгому, авторитетному – артельщики его слушались беспрекословно. Да и как не послушать‑то? Тимофей – главный во всей деревне, большак, все остальные – его родичи‑приживалы.
Деревня так и называлась – Овчины – и располагалась в глубине небольшой бухточки, насчитывая целых пять изб – по тем временам богато! Пятую – новую, недавно подведенную под крышу, как раз и занимал недавно отделившийся от авторитетного папаши Егор, только‑только женившийся на одной чудинке, Эйне. Женушку свою молодую парень по пути, как можно было ожидать, не нахваливал, видать, боялся сглазу, однако по всему придурковато‑счастливому виду его, по улыбке, по горящим от тихого счастья глазам, видно было – если Егор и не по любви женился, так любовь эта тут же и пришла, в дверь постучала. И от того было славно!
На площади, перед часовней – тоже выстроенной недавно, с видимой любовью, с этаким деревянно‑кружевным украшательством – мужики попрощались. Большинство вслед за Тимофеем‑старостой свернуло на его двор, огороженный высоким тыном, с крепкими воротами и злобно лающими – было далеко слыхать – цепными псами.
– За таким заборчиком ядерную войну можно выдержать! – усмехнулся Миша.
Егор на ходу обернулся:
– Ась?
– Говорю – изба у батюшки твоего справна!
– А, это да, как же без справности? Тати да чудины немирные по лесам бродят, с озера могут приплыть… Ай, что я вам‑то рассказываю? Сами‑то пострадали, сердечные. Голодны небось? Ничо! Сейчас вас Эйна накормит. Ушицу налимью сладим, да щучью, да из лососки – знатно!
Миша, как бывший историк, знал, что рыбу на уху в те времена было принято варить отдельно, все виды ухи считались разными блюдами. Как и грибы, скажем, и дичь, и овощи. Все ели отдельно, никаких салатов‑винегретов не делали.
– Ух! – подходя к новой, сверкающей в лучах заходящего солнышка, избе, Егор остановился, принюхался. – Чуете? Женушка с утра хлебы свежие испекла… мучицы невдавность в Дорпате купили.
– А далеко ль до Дерпта?
Парень отмахнулся.
– Да недалече.
– Бискупу, значит, платите, – коверкая слова на средневековый манер, понятливо покивал Михаил.
– Ему.
То‑то вы такие и смелые! Небось, рад дерптский епископ рыбке! Да и рубежи его охраняете – от тех же новгородских да псковских шальных отрядов – тоже дело немаленькое. В общем, неплохо устроились… только опасно, одно дело – отряды да шайки малые, а вдруг Александр Ярославич решит снова ливонские земли повоевать? Или орден, или епископ чего напортачит? Да что там говорить – с Ледового побоища еще и пары лет не прошло… Правда, все сейчас замирились, Александр Ярославич с тевтонским магистром да епископом дерптским – друзья. Как вот Дмитрий Медведев – с Саркози и Обамой. О «юрьевской дани» Ярославич уж и не заикается, землицы дерптской не просит. Согласен на мир… да немцы много чего уступили, признали. Могли бы и сразу, без всякого побоища, договориться, решить дела полюбовно – что в конце концов и вышло вполне. Но в эти времена такое было как‑то не по понятиям! Как это – миром? А сперва мечом помахать? Нет, сразу миром – как‑то беспонтово, обидно… Да и соседушки – литовцы, поляки, шведы – не поймут, скажут – ну и лошины!
– А за веру‑то как? – проходя в небольшие воротца – до больших еще не дорос Егорка, хватит на деревню и одной крепости! – негромко справился Ратников: – Не придирается бискуп? Вы ж православные, так?
– Знамо, так, – солидно кивнул парень. – Не до нас покуда бискупу – язычников по лесам полно. А мы что – мы на виду, никуда не денемся…
Понятно… Если что, всегда прищучить можно.
Вообще, здесь, в Пограничье, и дальше – в Ливонии – много всякого народу жило: немцы, датчане, русские, поляки, литовцы, эсты‑чудины… Одно и то же? Нет? А черт их… В общем, особой кондовой закрытости не было, ксенофобией страдали куда меньше, чем, скажем, в центральных русских княжествах, хоть во Владимире том же…
– Ну, входите гости!
Егор с гордостью кивнул на крыльцо, пока еще без перил, со свежих, вытесанных – пилорам еще не было – дубовых досок. Хорошее крыльцо – высокое, крепкое. Как и все остальное: жилая изба на высокой подклети, клеть, помещеньице не отапливаемое, там летом спали, а зимой припасы хранили, между ними – сени, с сеней во двор – крыльцо, с другой стороны – хлев, слышно было, как мычала корова… а может, и не одна. Что и говорить, домишко справный, большевики бы его точно раскулачили…
Двор, правда, пока не обустроен – один сарай, но нет еще ни пилевни, ни бани, ни птичника… однако бревна уже привезены, вон, лежат аккуратненько. Весной, видать, в марте еще рубили, пока соки не пошли… такие бревнышки не гниют.
Молодая супружница Егора – высокая, несколько тощеватая по местным меркам, девчонка лет шестнадцати с милым курносым лицом, при виде мужа и гостей улыбнулась, сошла с крыльца, поцеловала благоверного в уста, гостям же поклонилась в пояс. Справная девка, в длинной, до пят, юбке, полотняной рубахе с вышивкой, жилеточке – уж точно, не русской, чудинской. Волосы под повойник убраны, да не шибко еще умело – торчит веселая белесая прядь, на лоб, на глаза падает, от того Эйна стесняется, украдкой пытается сдуть непокорный волос. Смешная. А глаза‑то у нее – синие‑синие, как васильки‑цветочки.
Еще раз поцеловав мужа, Эйна приветливо улыбнулась:
– Пожалуйте в избу.
Олекса вдруг застеснялся пуза своего голого, ног босых, в цыпках, в сенях потянул хозяина за рукав:
– Егорий… нам бы это… рубаху какую – наготу прикрыть, а то срамно.
– Дам, дам вам рубахи… Уж какие есть… Входите, входите.
Перешагнув высокий порог, гости оказались в горнице. Собственно – вся изба представляла собой одно большое жилое помещение: слева – глинобитная, на широком поду, печь – естественно, топившаяся по‑черному, справа, у небольшого оконца – широкие лавки вдоль стен, сколоченный накрепко стол, прялка, рядом – деревянный ткацкий станок, в красном углу – иконы, чуть дальше, за печью, – ложе с набитым свежей соломой матрасом. Никакого потолка, конечно, в те времена еще не было – так и поднимались стрехи, крыша – туда, в специальное отверстие, и уходил дым, да еще – в расположенные под самой крышей волоковые оконца. У печи стоял ухват, в углу, над наполненной водою кадкой, в железном светце уютно горела лучина.
Вытащив из‑под лавки сундук, Егор распахнул крышку:
– Посейчас вам рубахи сыщем… Вона! Одевайтеся, да поговорим, покуда супружница ушицу спроворит.
Путники не заставили себя долго упрашивать, быстро натянули любезно предложенные хозяином рубахи, а вот насчет обуви, увы… ну, не брать же с собой резиновые сапоги и кеды? Пришлось там, на островке, оставить.
Пока Эйна возилась во дворе у летней кухни, гости и хозяин степенно беседовали, лениво потягивая квасок из голубики с черникой. Или лучше сказать – морс. Больше говорил Ратников, умело уводя нить разговора в сторону от Торопца, где ни он сам, ни Олекса отродясь не бывали. Поговорили про погоду, про лихих людей – «шильников», – потом Миша принялся рассказывать про Господин Великий Новгород, где бывал якобы по торговым делам.
Егор слушал раскрыв рот – понятно, в деревнях такие разговорчивые гости появлялись нечасто. Вообще, в средневековье чужаков не жаловали… но послушать любили.
– Ай, неужто каменный храм‑то? – удивленно бил себя по коленкам хозяин.
– Конечно, каменный! И еще много каменных церквей в городе есть.
– Иди ты!
– А еще…
– Погодь, погодь, не рассказывай… Пойду, гляну – как там супружница?
– Ну, ты! – едва Егор вышел, Миша неприязненно посмотрел на Олексу. – Чего воды в рот набрал? Давай, давай, рассказывай тоже, я же не могу за двоих языком ворочать.
– Ой, батюшка! – явно обрадовался парнишка. – Так ты бы только сказал! Я много чего порассказать могу… Да боялся тебя перебить, милостивец!
– Боялся он, – Ратников хмыкнул. – Чего другого бы лучше боялся…
Ничего! Вечером настал и черед Олексы – после ушицы явились «на беседу» самые уважаемые мужики и парни, да и Тимофей Овчина самолично пожаловал, а как же! Торговых гостей всем было интересно послушать.
И уж Олекса их ожидания не обманул – молол языком так, что даже привычный к российскому телевидению (хотя за последнее время и немного отвыкший) Ратников давно уже потерял нить беседы: юноша рассказывал то об одном, то резко перескакивал на другое, потом – на третье, затем снова возвращался к первому… Клиповый подход, мать его за ногу!
А как Олекса описывал «шильников», якобы лишивших «добропорядочных господ купцов» честно заработанного прибытка! Как он их крыл…
– Раскудрит‑твою через так разэтак в перду за морду через сапоги на ногу голенище!
Вот так примерно. Не только у Миши уши вяли – Егор давно сплавил женушку к соседям. А нечего тут мужские разговоры слушать! Еще чему плохому научится. Особенно от этого, молодого… ишь, как заковыривает, экими загогулинами словеса пускает! Молодо, однако не зелено… Отнюдь! Ишь ты…
Соседушки засиделись до полной темноты, пока староста Тимофей Овчина не пристукнул, наконец, рукой по столу:
– Все, робяты! Завтрия, чай, не воскресенье – работу робить.
Все степенно поднялись, поклонились, вполголоса переговариваясь и смеясь, вышли.
Староста задержался на пороге:
– Ну, что и говорить – уважили, гостюшки. Вы что там себе дальше‑то думаете?
Ага! Вот он – главный вопрос. И в самом деле – дальше‑то что?
– В Плесков‑град будем пробираться, – твердо заявил Михаил. – Однако поначалу попробуем и в Дерпт, может, кто из знакомцев поможет.
– В Дерпт – это правильно, – Тимофей улыбнулся в бороду.
Еще бы не правильно – самому хоть не ехать, докладывать о чужих.
– К Якову, приказчику орденскому, зайдите… тут, недалече, я обскажу, как найти. Может, и поможет чем.
Орденский приказчик? А вот это уже интересно…
– Недалече?
– Да замок тут есть, кром. Недавно выстроен, – наскоро пояснил староста. – Лыцарей, правда, там нет, одни монаси да кнехты… И вот приказчик, Яков.
– Обязательно зайдем, добрый человек. Только это… нам бы обувку какую… А то босиком неудобно как‑то. Тем более – в замок.
– Обувку, говорите? – Тимофей задумчиво сложил губы кружком. – Сладим!

Эйна постелила гостям в клети – хорошо там было, привольно! Узкие, закрытые изнутри ставнями на ночь окна, широкие лавки вдоль стен, полки с припасами, стол. На лавки хозяйка набросала свежего сена, накрыла сверху холщовыми покрывалами – спите, гостюшки дорогие.
– И вам спокойной ночки, – вежливо улыбнулся Ратников.
Повернувшись к иконе, перекрестил лоб и тихонько, вроде бы как себе под нос произнес:
– Ну и лето вышло у нас… несчастливое. Вот в прошлом, от Рождества Христова одна тысяча двести сороковом, иное дело было…
Молодая хозяйка услышала, обернулась в дверях:
– Разве ж прошлое лето сороковое было? Ну‑ка… – зашептала про себя, подняв глаза к небу… – посейчас лето шесть тыщ… м‑м‑м… это от сотворения мира, а от Рождества Христова – сорок второе… нет, сорок третье… А сорок второе – в прошлое лето и было!
– Да… – Михаил тоже зашевелил губами, якобы считал. – Так и есть все, это я запамятовал.
Уснули быстро, долго не ворочались, не разговаривали, да оно и понятно – устали, уморились за день. Дурманяще пахло пряными травами свежее сено, слышно было, как в хлеву блеяли загнанные на ночь овцы, в кустах, рядом с забором, вел свои трели чаровник‑соловей. А где‑то совсем рядом, под лавкою, неумолчно трещал сверчок.

Сразу с утра, наскоро позавтракав, отправились в замок, Егор показал, как идти – вдоль по широкой, наезженной возами дорожке, сухой и пыльной, лето нынче выдалось не дождливое, хорошее, ведреное. Староста Тимофей Овчина с утра еще прислал мальчишку – тот принес кожаную обувку, поршни с обмотками, и плащи, чтоб уж совсем‑то нищими не казаться. Гости поблагодарили, обулись, накинули на плечи плащи – хоть и жара, да уж так было положено. И пошли себе, поднимая поршнями серовато‑желтую дорожную пыль.
Дорога тянулась вдоль озера, мимо болот, полей, перелесков, взбиралась на невысокие холмы, постепенно теряясь в густом смешанном лесу. На вершине одного из холмов путники обернулись: хорошо было видна деревня с часовенкой, причал, развешенные для починки старые сети, белые паруса рыбачьих лодок и синяя водная гладь. Почти как море!
– Глянь‑ка, боярин! – Олекса показал рукой вперед, туда, где за изумрудно‑голубым лесным маревом высились прочные деревянные стены и башни. Над главной – самой высокой – башней (кстати, сложенной из камней) гордо развевался белый флаг ордена с черным разлапистым крестом. Впрочем, крест отсюда видно было плохо, и флаг казался просто белым, словно бы рыцари‑монахи заранее собрались сдаться.
– Полагаю, это и есть замок, – вглядевшись, усмехнулся Ратников. – Часа через полтора будем, может, и раньше. Отыщем этого приказчика Якова, представимся… Ой, чую, расспросы будут! Ты, Лекса, главное, не проговорись про остров! Иначе нам с тобой… В общем, плохо будет.
– Да знаю я, не дурной, – подросток обиженно скривил губы. – Все сделаю, как надобно, не беспокойся боярин‑батюшка.
Опять «боярин‑батюшка»! Впрочем, и черт с ним, с этим парнем, пускай хоть как называет.
Чуть передохнули, глотнули ягодной бражки из прихваченной в дорогу плетеной фляги, да пошли себе дальше. Не особенно‑то людной оказалась дорожка – никто не встречался, никого не обгоняли, не догоняли, все понятно – лето, страда…
Миша шел молча, Олекса же вполголоса напевал какую‑то песню, сильно похожую на «Хэппи Нэйшн», Ратников даже удивился – откуда знает? Потом прислушался… нет, все же – свое поет. Обычное – про какого‑то ящера:
– Ой, сиди, сиди, ящер, под ракитовым кустом…
А по мотиву, кстати, похоже! И что они все любят про ящеров‑динозавров петь? Неужто этакие звери еще водятся, скажем, где‑нибудь в Волхове или Ладоге? А что, почему бы и нет? Академик Рыбаков такой возможности не отрицал.
Дорога постепенно становилась все шире, со всех сторон в нее, словно ручьи в полноводную реку, вливались лесные тропки‑повертки, густой еловый лес сменился сосняком, затем пошла липа, и вот уже за поворотом показались бревенчатые угрюмые стены. Ветер развевал знамя, на башнях блестели шлемы часовых. Впрочем, сами ворота – мощные, дубовые, обитые широкими полосами железа – оказались беспечно распахнутыми… Куда‑то собрались монахи‑рыцари? В какой‑то очередной рейд? Или кого‑то ждали?
Нет, ни то, ни другое. Едва путники подошли к замку, у ворот которого уже толпилось человек двадцать просителей, как за его стенами послышалось стройное пение, и на дорогу вышла вся братия в строгих белых с черными крестами рясах. Впереди – с большим крестом в руках – шел священник, за ним дюжие кнехты несли гробы! Четыре гроба… Что за мор напал на тевтонцев?
Посторонясь, Олекса и Ратников переглянулись – обоим сразу же стало ясно, откуда эти гробы. С острова – не иначе!
– Похоже, не вовремя мы, – глядя на скорбную процессию, негромко промолвил Миша. – Может, лучше завтра зайти? Все равно, сейчас не до нас здесь.
– А и хорошо, что не до нас! – Олекса вдруг улыбнулся. – Я пройдусь, поспрошаю.
– Ты что же, немецкий знаешь?
– Немножко могу… да и так… тут, вон, и наших много. Ужо зацеплюсь языком!
Ратников хохотнул:
– Кто бы сомневался!
Юноша тут же подошел к стоявшим у дороги людям, судя по виду – рыбакам или крестьянам, о чем‑то заговорил. Михаил же хотел было пройти в замок, да вот незадача – кнехты закрыли ворота.
– Завтра, завтра всем приходить! – свесившись с надвратной башенки, раздраженно прокричал мордатенький часовой.
Ну, понятно. Завтра…
– Чего это у них гробов столько, – обернувшись к уныло побревшим мимо крестьянам, поинтересовался Михаил. – Нешто, не дай Боже, мор какой напал?
– Не, не мор, – лениво отмахнулся мужик – коренастый, небольшого росточка, заросший по самые глаза рыжеватой бородой, он чем‑то напоминал медведя. – С озера вчерась привезли. Кнехты бают – озерные воры напали.
– Озерные воры? – Ратников покачал головой. – А что, есть и такие?
– Да как не быть‑то?
Понятно. Значит, и впрямь – с острова, значит, чемодан находится именно здесь, в этом замке, значит, туда необходимо проникнуть. Как вот только? Взять крепость штурмом? Думать, тут думать надобно. Этот приказчик Яков… может, через него как‑нибудь?
– Ну что, идем обратно, боярин? – подскочил откуда‑то сзади Олекса. Оглянулся, зашептал: – Узнал, узнал кое‑что. Со служками говорил – здесь, здесь сундучок! Ну, тот самый…
Здесь. Да ясно, что здесь. Только как в нем теперь порыться? Да и у кого он хранится‑то? У командора замка? У отца‑каштеляна? Или у приказчика Якова?
– Кстати, как приказчика‑то зовут, не выяснил? Ну, по‑ихнему, по‑немецки.
– Якоб Штраузе, был когда‑то в Любеке, в небогатых купцах, за какую‑то провинность изгнан… или бежал… пристал к крестоносным братьям, вот, с тех пор – с ними. Вообще, кнехты его не любят, да и братья побаиваются – хитер герр Якоб, пронырлив, себе на уме. Говорят, он здесь самого магистра глаза и уши.
– Вот, значит, как? – Ратников невесело покачал головой. Пожалуй, трудновато с таким ушлым типом придется.

Они вернулись в деревню к обеду, а затем до самого вечера, пока не вернулись с лова рыбаки, маялись бездельем. Ну, не сказать, чтоб уж совсем ничего не делали – Олекса натаскал в избу воды из озера – своего, во дворе, колодца еще не выкопали – сбегал поворошил сено, потом принялся колоть дрова…
Миша, конечно, ему бы помог, но… это было бы не по чину, не по статусу, и, конечно, непременно вызвало бы изумление и подозрение, с какой стороны ни взглянуть: и торговому гостю – пусть и средней руки – и уж тем более боярину, даже из самого захудалого рода – поганить свои руки физическим трудом было не по понятиям. Не поняли бы – точно! Всякий должен своим делом заниматься, кому как на роду написано, как Господь повелел! Купец – так торгуй, а не вороши сено. Иное дело – Олекса, он приказчик, служка – ему можно.

Вечером рыбаки, поужинав, снова собрались на беседу, и невоздержанный на язык Олекса от души развлекал их всякими побасенками. Кстати, не особо и врал, жизнь у парня выдалась, по здешним меркам, куда как необычная, бурная, интересно было послушать, местные‑то крестьяне – как все и везде! – редко с насиженного места срывались. Ну, пару раз в год в Дерпт на ярмарку съездят – потом лет десять вспоминать будут! А уж чужого человека послушать…
Разве что Мише надоело уже, вышел тихонько на крылечко, сел, закатом любуясь. Скрипнула позади дверь – Тимофей, староста, усмехнулся, уселся рядом:
– Что, небось, слышал уже все?
– Слыхал… да и душновато в избе‑то.
– Значит, говоришь, похороны в замке?
– Похороны. Озерные разбойники кнехтов убили.
– Ишь ты, озерные… – староста недоверчиво хмыкнул. – Что‑то я таких не видал. Может, Господь миловал?
– В лесах‑то лихие людишки есть… – угрюмо кивнул Ратников. – И как мы им только попались? Эх, домой бы скорее, домой…
– Так вот и я как раз об том поговорить хотел, – Тимофей улыбнулся в бороду и прищурился. – Тут, недалече, деревня чудинская есть… Эйна оттуда. Так мужики тамошние – ээсти себя прозывают – по озеру‑то к плесковскому берегу ходят. Мы сегодня повстречали рыбачков тамошних, лодочников… На той седмице – пойдут проводниками, барки из Дорпата‑города поведут на плесковский берег.
Дорпат‑город… Дерпт… он же – Юрьев. Весьма, весьма спорные территории. Ну, у кого сила – тот и прав, всегда так было и будет.
На той седмице… это что же – так мало времени осталось? И ведь никуда не денешься, придется отплыть… правда, там уж можно что и придумать. Остаться… чего в Пскове‑то делать? Там, конечно, тоже можно концы поискать, на людокрадовой усадебке, но уж больно следок шаткий, да и людишки есть, с какими бы лучше не встречаться.
– Мы вас завтрия поутру подкинем в деревню, поговорите со старостихой, теткой Эйновой, Анна‑Лиза зовут, жонка справная, всех мужиков в кулаке держит!
Предложение было из таких, от которых не следовало отказываться. Уж конечно, Ратников хорошо понимал старосту – чужаки никому не нужны, и коль уж есть возможность, от них поскорее избавиться.

С утра поплыли. Скрипели уключины, и налетевший ветер наполнял паруса рыбацких челнов, унося их в синюю озерную даль. Лодкой, в которой сидели Михаил и Олекса, умело правил Егор. Чуть отстав от остальных, он направил челн вдоль берега, обходя прихотливые изгибы и заросшие плотным камышом плесы. Кроме Егора и гостей, в лодке находилось еще четверо парней – потеряв ветер, они взялись за весла. Билась о борт волна, хмурились над головами синие прозрачные тучки. К грозе? Может быть… А может, и нет, может, еще и разнесет все – как ветер.
Челнок шел довольно ходко, и примерно через пару часов на берегу показалась деревня, состоявшая из нескольких убогих хижин.
– Чудь белоглазая, – поворачивая лодку, ухмыльнулся Егор. – Вон, видите, изба справная? Она одна тут такая… Это и есть старостихи Анны‑Лизы дом. Мы‑то не будем заходить – некогда, а вы от нас поклон передайте.
– Обязательно, – заверил Михаил, ополаскивая озерной водою лицо.
И покрепче прижал к груди котомку с припасами… и парабеллумом. Пока бесполезным, без патронов, а дальше – кто его знает?

Анна‑Лиза – Анне‑Лиизе, по‑местному – оказалась совсем не такой, какой почему‑то представлял ее себе Ратников. Вместо ожидаемой дебелой бабищи с обликом и повадками Кабанихи, на пороге избы гостей встречала высокая и стройная женщина с красивым, с тонким чертами, лицом, быть может, чуточку скуластым, но это лишь прибавляло пикантности. Тонкий, немного курносый, нос, пухлые чувственные губы, большие серо‑голубые глаза, ресницы… не поросячье‑белесые, как можно было бы ожидать, а густые, темные, загнутые… Настоящая красавица! И ведь не старая еще, что‑то около тридцати, тридцати пяти…
Опрятная, в длинном приталенном платье‑тунике доброго немецкого сукна, темно‑голубого, с желтой шелковой вышивкой по подолу и на манжетах… Шелк! Это и не всякой боярыне по силам, а тут… Да еще жемчужное ожерелье на шее… и темно‑зеленые сафьяновые сапожки, и безрукавка из соболя, накинутая этак небрежно, как много позднее будет принято у модных кутюрье. По всему чувствовалось – эта женщина за собою следила.
Гости, войдя во двор, поклонились:
– Здрава буди, хозяюшка! Терве!
Ратников поздоровался по‑эстонски, и, видно сразу, это старостихе понравилось. Женщина улыбнулась, показав ровные ослепительно‑белые зубы:
– И вам здравстовать, – она говорила по‑русски с приятным акцентом – «страфствофать». – Прошу, проходите в дом.
– Эйна, да Егор с Тимофеем велели кланяться. А мы – гости торговые. Я – Михаил, а он – Олекса, служка.
– Да‑да, – наши рыбаки вчера говорили. Прошу за стол, садитесь.
Входя в избу, Ратников на крыльце обернулся, наскоро осматривая хозяйственно прибранный двор с добротными приземистыми постройками из рубленых бревен: вместительный амбар, длинный сарай для обмолота снопов – гумно, рядом, почти впритык – овин с печью, где эти самые снопы сушились. Чуть дальше, в глубь двора – летняя кухня, баня с поленницей приготовленных для топки дров, и пилевня, в которой хранили солому и сено.
Слева от ворот виднелась собачья будка со здоровенным, посаженным на цепь псом. Лохматый, пего‑палевого окраса, зверь этот не лаял, а лишь злобно рычал, показывая крупные желтые клыки. Прямо напротив ворот стояли дровни с сеном – как и в новгородских землях, санями здесь пользовались и летом – по пожням да по болотинам – в самый раз. У сараев деловито возились прислужницы и слуги, похоже, Анне‑Лиизе была строгой хозяйкой.
Внутренняя обстановка избы ничем не отличалась от общепринятой, та же топившаяся по‑черному печь, широкие лавки, скамья, сундук с добром… и еще явно немецкой работы шкафчик с посудой. Да еще иконы в красном углу не было, ее заменяло изящное распятие. Что же, хозяйка была католической веры?
Анне‑Лиизе вдруг улыбнулась, перехватив любопытные взгляды гостей:
– Да, я крещена десять лет назад. Мой крестный – сам нынешний епископ.
Ого! Вот как, оказывается! Сам дерптский епископ – крестный! Теперь понятно, откуда богатство и почему старостиха. Эсты ведь, в массе своей, еще язычники – живут в лесу, молятся колесу или какой‑нибудь елке, а тут… Интересно, силой ее крестили или добром? И так может быть, и этак. Одно несомненно – всеми своими, связанными с верою, привилегиями хозяйка умело пользуется. И деревня довольно зажиточная – семь дворов, шутка ли! – как видно, не трогают ее немцы, наоборот даже… Ишь, прижились как… И Анне‑Лиизе эта, и Тимофей Овчина. Ну а почему бы и нет? Всяк всегда свою выгоду разумеет. У старостихи, кстати, выгоды этой должно быть больше, опять‑таки – из‑за веры.
Ни мужа, ни детей в избе и во дворе видно не было, и Ратников знал – почему, Эйна напоследок сказала. Тетушку ее, Анне‑Лиизе, еще в детстве долго насиловали какие‑то набежавшие из лесу хмыри, Бог, а лучше сказать – Дьявол, знает, что это были за люди: лесное ворье, душегубцы, одним словом. С тех пор Анне‑Лиизе никак не могла родить… может, потому и приняла крещение, надеялась, что Бог поможет. Увы, не помог. И уж конечно же никто не взял несчастную в жены – кому такая нужна? Женщина в этом суровом и неприветливом мире – лишь станок для рождения детей и не более. А Анне‑Лиизе вот смогла подняться, несмотря ни на что и используя все, что возможно – за одно это ее уже можно было уважать.
– Кушайте, кушайте, – усевшись за стол вместе с гостями – вовсе не по обычаю – женщина гостеприимно улыбалась. – Пейте вот, молоко, творог ешьте, сметанницу, простоквашу…
Опять же со слов Эйны, Ратников знал уже, что старостиха держала полторы дюжины дойных коров, имелись и покосы, вообще‑то принадлежавшие ордену, но… судя по количеству молока на столе, Анне‑Лиизе пользовалась ими невозбранно. Как и всем прочим.
Молоденькие приживалки‑служанки таскали из летней кухни разную снедь, в большинстве своем – рыбную и из дичины, что и понятно: мучица, если и оставалась, так до нового урожая ее экономили, что же касается мяса – говядины, баранины или там свинины, так скотину, вестимо, забивали по осени, ближе к морозам. Да и день вообще‑то был постный – пятница.
Но и так, что и сказать, стол просто ломился: ушица налимья, щучья, лососевая, тушенная в молоке налимья печенка, дикий, прямо в сотах, мед, вареные яйца…
И это при всем том, что овощи‑то еще не вызрели – репа, огурцы, свекла, лук, редиска.
– Дай Бог тебе счастья, хозяюшка, – насытившись, поблагодарил Михаил. – Теперь и о делах поговорить можно?
– Говорите, – женщина улыбнулась. – Знаю, какие у вас дела. Сладим! Вы – гости торговые, те, что из Дорпата – тоже. Купеческое слово свято – договоритесь. Да, думаю, у вас не токмо в Торопце свои люди есть…
– Да, есть и в Плескове, – улыбаясь, кивнул Михаил. – Вот только в Дорпате – увы, нет.
– Что ж так?
– Да вот так… Ничего, Бог даст, скоро в Дорпате двор свой торговый откроем. И не только в Дорпате – в Ревеле, в Риге!
– Эко вас размахнуло! – Анне‑Лиизе хмыкнула и махнула рукой. – Ну, да поможет вам Святая Дева Мария.
О, как она на него посмотрела! Миша хорошо понимал такие вот женские взгляды… лукавые, зовущие, грешные…
И не противился, когда, улучив момент, хозяйка шепнула:
– Пусть твой приказчик прогуляется с моими девушками в лес, по ягоды… все веселее. А к вечеру приплывут наши – договоритесь.
Олекса, конечно, насчет девушек сразу просек, заулыбался – мол, конечно, прогуляюсь, боярин‑батюшка, и не только в лес, а и вообще – куда приказано будет. С такими‑то смешливыми девками!
Проводив приживалок, хозяйка повернулась к гостю, улыбнулась томно:
– Не хочешь ли осмотреть двор? Пилевню?
Пилевню… как раз там, где сено… Вот туда‑то, в сено, и повалились оба, едва прикрыв за собой двери. Пахучее, душистое, мягкое…
Жаркие женские губы целовали Мишу с таким пылом, с такой неугасимой жаждой, что, наверное, вряд ли можно было бы сейчас желать чего‑либо лучшего. Вообще, по всем повадкам ощущалось, что эта женщина привыкла сама брать мужиков. И не всегда – добром, похоже, иногда – и силой.
Ах, какая у нее оказалась фигурка – точеная, с тонкой по‑девичьи талией, с большой и упругой грудью! Михаил уткнулся в эту грудь лицом, гладя руками шелковистые бедра, ахнул… Анне‑Лиизе закатила глаза, застонала, томно и страстно, какая‑то пряная истома, благодать, накатила на обоих, и казалось, что не было больше сейчас ничего – ни этой пилевни, ни двора, ни деревни, ни озера…
– А ты востер! – откинувшись, наконец, на мягкое сено, тихонько засмеялась женщина. – Клянусь, у меня уже давно не было подобных!
– Я польщен.
– Но нет, не думай. Я не предложу тебе остаться. Нет, не предложу, хотя, быть может, и хотела бы… Но если будет случай – заезжай в гости. Всегда приму с честью…
Она снова поцеловала Мишу в губы, принялась ласкать, как будто и не было еще ничего, как будто все только начиналось…
И снова исчезли серые стены пилевни, и молодые тела сплелись в прекрасный и грешный узор, узор любви, страсти и неги… нет, пожалуй, любви здесь не было, но вот все остальное…
– Ах! – стонала Анне‑Лиизе, словно большая кошка, выгибая спину. – Ты такой… такой…
Ратников тоже получал истинное наслаждение, еще бы… Вот это женщина, вот это страсть, вот это чудо! Такое, какое ну никак не ожидал бы обрести в этой забытой богом деревне.
Да, сознание средневековых людей было религиозным, и главное место в их менталитете занимал страх. Однако в случае с Анне‑Лиизой… Какой же тут страх? И какая религиозность? Что же, открыто греша, эта женщина совсем не боялась Бога? А, может, потому и не боялась, что пришла к нему слишком поздно? И действительно, по доброй ли воле?
– Мисаил… ты мне расскажешь про Торопец?
Дался ей этот Торопец!
– Вчера в замке хоронили своих, – одеваясь, вполголоса заметил Ратников. – Говорят, их убили на каком‑то маленьком островке…
Женщина встрепенулась, даже выронила в сено гребень:
– Островок? Кто тебе про него сказал?
– Не помню, – пожал плечами молодой человек. – Там же у замка, вчера… мужики какие‑то говорили… да мне какое дело до их бесед? Так, краем уха слышал…
– Что за мужики? Не можешь ли вспомнить?
– Говорю же, не знаю. Видел их в первый и последний раз.
Анне‑Лиизе больше не спрашивала, одевалась, но Мишу никак не покидала возникшая вдруг уверенность, что эта красивая, но, что уж тут говорить, не очень счастливая женщина что‑то такое знает про остров. Про тот самый остров… Жаль, не было времени ее как следует разговорить… и все же Ратников попытался.
– Те мужики говорили, будто про тот островок многие знают…
– Многие? Кто? Ах, ты же не ведаешь… Да, есть тут один островок, – накинув соболью телогрею, неожиданно произнесла старостиха. – Рыбаки прозвали – Проклятый остров. В бурю там многие гибнут…
– Так, может, и те кнехты…
– Может. Я про вчерашние похороны слыхала… Наши в замок плавали, с оброком. Но нет, не на острове их… В лесу! Тут ведь каких только лиходеев нету, если б не орден, не люди епископа – давно бы от наших изб остались одни лишь уголья.
Миша кивнул. Права баба…
– Госпожа! – едва любовники вышли из пилевни, как кинулась навстречу служанка – девчонка лет четырнадцати, в рубище, с длинными нечесаными космами. Поклонилась, что‑то сказала на языке ээсти.
Анне‑Лиизе ответила хлестко, жестко даже – девчонка дернулась, словно бы от оплеухи, зашмыгала носом… Убежала в слезах…
– Велела ей лепешек напечь, – уже войдя в дом, с усмешкой пояснила хозяйка. – Так эта дурища молоко упустила… Да и ладно б с молоком – а то ведь мучицу перевела, а сейчас ее мало, муки‑то.
Со двора послышались веселые голоса – возвращались с ягод девчонки с Олексой. В избе было жарко – нагрелась за день, а за окном, клонясь к закату, плыло оранжево‑желтое солнце. Ничего себе – вечер уже! Вот времечко‑то промчалась…
– А хозяйка‑то здешняя – строга! – незаметно шепнул Олекса. – Потом обскажу…
Немного погодя все – и хозяйка и челядинки‑холопки ее – побежали на берег, к озеру – встречать мужиков с уловом. Там, на причале и сговорились на ту седмицу – плыть с дорпатским караваном на плесковский берег. Не за так сговорились, за штуку сукна немецкого – оную штуку, ничтоже сумняшеся обещал Михаил, надеясь никогда в жизни больше с этими лодочниками не встретиться.
Небо быстро меняло цвет, становясь из лазурно‑голубого белесым, вечерним, потому уж и вовсе засинело. Следом за местными вскорости приплыл и Егор – за гостями. Пора было возвращаться, а Миша никак не мог расспросить напарника – что он узнал такое у приживалок?
– Ты, Егорий, у свояченицы своей… или как там ее… молочка бы попил, а мы пока к лодке пойдем, спустимся. Выкупаемся, да обратно.
– Купайтесь, купайтесь, – рассмеялся Егор. – Уж подгонять вас не буду.
– Посейчас и девки к озеру спустятся – с котлами за водой, да посуду мыть‑чистить… – на ходу проговорил Олекса. – Ну, тебе‑то, батюшка‑боярин, они ни в жисть не скажут, чего мне рассказали.
– Это почему это? – Ратников несколько обиженно обернулся.
Отрок улыбнулся, широко, весело, однако и лукаво тоже:
– А потому, господине, что я молод вельми… как они. А молодой с молодыми, известное дело, куда как легче сходится.
– Ишь ты, – стягивая с ног поршни, хмыкнул Михаил. – А ведь верно! Ну, рассказывай, не тяни – что там они тебе такое поведали?
– Посейчас… окунусь токмо. Больно уж в лесу гнус зажрал.
Ох, и водичка была сейчас в озере. Парное молоко! И по цвету похожа, только, может, чуть серебристее… Ветерок задул, хороший такой, свежий. Поднял волнищу, заодно унес куда‑то комаров да мошку.
Выкупавшись, Миша с Олексой уселись на бережку, за ивами – обсыхать.
– Ну? – Ратников скосил глаза. – Расскажешь ты уже?
– Так я и говорю… – парнишка смешно сморщил нос и, понизив голос, продолжал уже на полном серьезе: – Островок тот, на котором мы были, тут хорошо известен – его Проклятым зовут…
Ну, это Михаил и так знал!
– И не только потому, что в бурю много лодок тонет. Там еще и люди пропадают!
– Вот как? И много пропало?
– Да не так уж, – Олекса зябко поежился. – Но зато совсем недавно. Два здешних отрока и с ними девчонка из приживалок. Девчонку‑то хозяйка особенно не искала, а вот отроков… мужики весь остров прошарили – и ничего!
– Откуда же известно, что они на острове‑то пропали? Может, пошли купаться да утонули?
– Не! Они на остров тот и поплыли – за травой, там трава какая‑то особенная, хорошо огурцы солить, добавишь в кадку – хорошо огурец получится – духмяный, хрустящий, такой, что…
– Ты не про огурцы, про пропавших рассказывай!
– Ага, – опомнился отрок. – Так вот, всех троих туда Анна‑Лиза эта отправила, за травою…
– Ну, отправила – и что здесь такого? Кого еще за травой отправлять‑то? Мужиков, что ли?
– Да, а допреж того, еще по весне как‑то, своеземица здешняя отроков‑робят да молодых юниц девок в замок водила. Там, в замке‑то, им про Иисуса Христа толковали… Чудины‑то многие не против, чтоб их дети крестились, одначе не все… А у них, у немцев, так положено, что, прежде того, чтоб христову веру принять, надобно о ней узнать хоть что‑то. Ну, этим, язычникам…
Понятно. Анне‑Лиизе в меру своих сил помогала католическим миссионерам крестить язычников. Что ж, не самое плохое дело! Юным эстам там все рассказывали, не силком тянули…
– Так, не понимаю – что в этом плохого‑то? – рассердился Ратников. – Ты что, мне все здешние байки решил пересказать, неизвестно зачем?
– Не гневайся, боярин‑батюшка! – Олекса сделал попытку упасть на колени, но Ратников сумел его удержать. – Там не все чисто, в замке‑то… А ты же про замок тоже велел спрашивать.
– Так‑так… – насторожился Миша. – Ну! Давай выкладывай, что там такого?
– В замке юнцам с юницами таинства объясняют…
– Ну, понятно…
– И руку, на сгиб локтя, колют иглой…
– Что?! Пытают, что ли?
– Да нет, – Олекса подал плечами. – Они говорят – не сильно‑то и больно. Так, пощиплет чуть‑чуть… А вообще – обращаются ласково, кормят…
Кормят… Ох, не понравилось почему‑то Ратникову это в общем‑то очень даже хорошее слово. Ему вообще все безличные слова не нравились: ну, в самом деле, что это значит – кормят? Конкретнее надо: кто кормит? На какие такие средства? Зачем, с какой целью?
– Ну кормят… и что?
– И все… Боле ничего не рассказывали. Токмо те, кого пытали эдак, потом и пропали… ну, на острове том.
– Так… – снова задумался Миша. – Послушай‑ка, друг мой, а ты не мог бы хоть кого‑нибудь, из этих, пытанных, привести, только побыстрее? Сам же говорил – служки как раз сейчас сюда заявятся – за водой горшки мыть.
– Да, придут… сами говорили.
– Ну, так давай, давай одевайся!
Вот так всегда… не подгонишь, так никто ничего как следует и не сделает ни за что! Олекса живенько оделся, убежал за кусты, к мосткам, оттуда как раз доносились голоса и девичий смех. А Миша в ожидании заходил по песку. Думал. Иглами пытают… зачем? Но, вообще, обращаются ласково… странно… А если… Нет! Это уж вряд ли, всяким домыслам есть и предел.
– Вот, привел, господине!
Олекса вывел из‑за куста парнишку лет двенадцати, лопоухого, светлоглазого, с соломенными, смешно торчащими в разные стороны волосами и круглым веснушчатым лицом.
– Вот он… зовут Хейно.
– Здрав будь, Хейно. Тере!
– Тере… – мальчик сконфуженно улыбнулся и поковырял в носу.
– Ты в орденском замке был?
– Он не все слова понимает, боярин, – пришел на помощь Олекса. – Если хочешь, так я спрошу по‑ихнему?
– Ну, спроси, спроси!
Юноша о чем‑то заговорил с мальчишкой, не так, чтоб очень быстро, но, похоже, Хейно все понял. Что‑то ответил… так, с явным страхом в глазах.
– Был он в замке. По весне еще. Их многих тогда водили. Ну, ребят некрещеных… того, конечно, чьи родичи не прочь, чтоб крестили.
– И всегда кололи иглой?
– Нет. Один раз только. Но всех.
– Спроси – кто колол? Монах? Кнехт? Рыцарь?
Олекса спросил… и выслушав ответ, усмехнулся:
– Он говорит, не кнехт это был и не рыцарь. Вроде похож на монаха – лицо бритое… но не монах. В маске – все лицо закрыто, одни глаза. Монах рядом стоял… даже двое. Эти улыбались, руку держали… подбадривали, дескать – Христос терпел и нам велел. Да и не больно им было… так, страшновато только. Так ведь один раз и было.
– А что родители на это сказали?
– Да ничего. А Анне‑Лиизе сказал – значит, так Господу надо. Кто выдержал пытку иглой – за того Господь и заступится. Да не такая эта и пытка была, так, смех один.
– А что за иголка?
– Острая… тоненькая, блестящая… Оп – и уже вена проколота, вон, на сгибе. Нет, смотреть не стоит – давно уж не осталось и следа.
– Так… Тоненькая да блестящая, говоришь?
– Это не я говорю, боярин, это – он.
– А спроси‑ка… Что еще в той иголке было? Такого необычного…
Парнишка вдруг замялся, видать, почему‑то не очень хотел говорить – то ли запуган был, а может быть, просто не знал, как описать то, что видел. Скорее – последнее.
– Говорит, из иголки сукровица бежала… как‑то вот так! И в небольшую такую чарочку…
– Что за чарочка?
– Ну, на другом конце иглы… прозрачная… как вот браслетики из стекла бывают.
– Прозрачная… и с кровью… С их кровью…
– Да‑да, все так, боярин.
– Ну, что ж, спасибо, Хейно! И что, многих после того крестили?
– Да всех и крестили! Теперь к ним немцы – с уважением… Улыбаются, когда видят. Похоже, скоро вся деревня в латинскую веру перейдет… да и наши, я думаю, тоже. Тимофей, Егор и все прочие… – Олекса цинично усмехнулся и сплюнул. – Вера верой, а жить‑то надо.
Вот вам и религиозный тип сознания!
Сегодня одна вера, завтра другая… и ничего! Правда, далеко не все здесь такие циники. Хотя… вовсе не это занимало сейчас Михаила, совсем не это. А вот то, о чем буквально только что услышал: острая и блестящая иголка, улыбчивые монахи, стеклянная колбочка. Больше всего это напоминало забор крови! Из вены. Для анализа.
Господи, неужели правда?!

Глава 7
Лето 1243 года. Чудское озеро
ЗАМОК

Но для того, чтобы охранять подобный замок, требовалось гораздо больше воинов, чем могли содержать даже несколько рыцарей.
Марк Блок.
Феодальное общество

По сути, какая‑то относительно официальная необходимость визита в замок у лжеторговцев из Торопца отпала – сладились уже с чудинскими лоцманами, однако Ратников в разговоре со старостой Тимофеем Овчиной специально высказывал опасения – вдруг да все пойдет не так? Вдруг да немцы не разрешат лоцманам везти с дорпатским караваном чужих людей? Надо, надо было переговорить на эту тему с местным орденским начальством.
– Да, сходите, – охотно поддакнул Тимофей. – Тем паче есть еще время.

Пошли. Снова принарядились, хотя это слово вряд ли было уместно к старым холщовым плащам и запыленным поршням. Ну да выбирать не приходилось. Дорогу теперь знали и, выйдя из деревни с восходом солнца, путники оказались у замка часам к восьми… даже еще раньше.
Как часто бывает в здешних местах, с утра блиставшее солнышко, словно не в меру стыдливая девка, быстро закуталось облаками, мягкими, серовато‑белесыми, с небольшими прожилками неба. Было тепло, но не жарко, да еще с озера задул ветерок, унося комаров и прочую кровососущую нечисть.
Хорошо было идти, славно, даже болтун Олекса не отвлекал разговорами – то ли спал на ходу, то ли думал о чем‑то своем. Миша тоже думал: о странных уколах, больше всего напоминавших забор крови на анализ… кто мог это делать? Зачем? Или – гораздо проще все? Просто какой‑то обряд… У католиков‑немцев? Сомнительно… Впрочем, кто его знает – для обращения в христову веру таких закоренелых язычников, как эсты, наверное, все средства были бы хороши.
Какого‑то конкретного плана действий в голове у Михаила пока не сложилось, молодой человек решил действовать нахрапом, смотря по обстоятельствам, главное дело было – зацепиться за кого‑то из замка, лучше всего – за обслугу, имеющую доступ ко всем покоям. В этом смысле Ратников надеялся на своего юного спутника, уже во время прошлого визита заимевшего кое‑какие связи.
– Олекса! Эй, парень, ты там спишь, что ли?
– А? – Юноша резко обернулся и едва не упал, запнувшись о какую‑то корягу. – Чего такое?
– Ты с кем в прошлый раз беседовал? Ну, у замка.
– С пастушками. Там, в замке‑то, коров да овец развели, чтоб, значит, всегда молоко да мясо свое было.
– С пастушками… – задумчиво повторил Михаил. – Вряд ли они нам, конечно, помогут, но… они могут знать кого‑то еще, те – тоже, и так далее… А где орденское стадо обычно пасется?
– Не знаю, – Олекса беспечно пожал плечами. – Да, мыслю – как подходить будем, увидим. Или услышим, как коровы мычат.

Вдоль нырнувшей с пологого холма вниз дороги высились сумрачные ели и янтарные сосны, быстро, впрочем, сменившиеся липою и рябиной. Вот уже вдалеке, за деревьями, показался и замок. На каменной – главной – башне развевался флаг.
– Вон там, лужок подходящий, – Олекса кивнул направо, в сторону озера. – Заливной.
– Сворачиваем, – тут же распорядился Миша. – Еще рано… как раз время для первого перекуса.
Стадо у тевтонцев оказалось изрядным – дюжины две коровушек, упитанных буровато‑пегих телок. Видно было, что о животных заботились – чистили, ухаживали – уж больно довольный вид имели орденские буренки, залюбуешься! Ну, просто образцово‑показательное стадо из какого‑нибудь лживого советского кинофильма про счастливую колхозную жизнь, типа «Кубанских казаков».
– Господь в помощь, работнички! – громко поздоровался Ратников, подойдя ближе к пастушкам – двум, лет по двенадцати, паренькам, босоногим, небольшого росточка. Один – на вид чуть помладше – был светловолосый, веснушчатый, второй, наоборот – темненький, смуглый… или просто загорелый, откуда в здешних местах смуглым‑то взяться? Разве только цыган, что ли, вернее – байстрюк цыганской крови.
– И вам удачи во всех делах, – пастушки вежливо поклонились. – Снова в замок?
– Туда, – ухмыльнулся Олекса. – В прошлый раз не попали, сами знаете – похороны.
– Да уж, – темненький пастушонок усмехнулся и, прищурившись, пристально осмотрел путников. – А вы чего сюда‑то свернули?
– Так, думали, ближе…
– Не‑а, не ближе, – отрок лениво поковырялся в носу. – Только крюк лишний сделаете.
– Ну и ладно, – стащив с плеча котомку с припасами, Ратников уселся под крону раскидистой, стоявшей неподалеку сосны. – Хоть поснедать… Садись с нами, парни!
Пастушки переглянулись… уселись. И с видимой охотою принялись уминать прихваченную Мишей в путь печеную рыбу. Ели так, что за ушами трещало, видать, не очень‑то их хозяева баловали… в отличие от коров.
– А что, собак‑то у вас нету? – словно бы невзначай спросил Михаил.
– Чего ж нету‑то? На ночь из замка берем…
– А замок, значит, ночью без собак?
– А зачем им? Но к осени вырастят – щенки есть.
– Приказчик Яков, он там за главного?
– Приказчик? А‑а‑а, герр Штраузе, баллеймейстер… магистр имения, замка то есть, – цыганистый парнишка оказался весьма даже неглуп, пояснил толково. – Приказчиком его наши зовут – так им понятней.
– А вы‑то как в замок попали? На барщину?
– Так.
– Понятно… И давно уже здесь?
– Давно, с травня‑месяца.
С травня… да уж – «давно». Ратников покачал головой: вряд ли эти ребятишки могут знать хоть что‑нибудь важное, за такой‑то срок… тем более и социальный статус крайне низок…
– А этот приказчик Яков… Штраузе – так?
– Да‑да – герр Якоб Штраузе – он любит, чтоб именно так обращались, – парнишка потянулся, заложив за голову руки. Рукава ветхой – явно с чужого плеча – рубахи его соскользнули вниз, к плечам… А на сгибе правой руки, там, где вена, Ратников вдруг заметил синяк. Бывает, если неумело колоть… долго искать вену…
– Иголкой тыкали? – Михаил показал на синяк пальцем.
– А ты, мил человек, откудова ведаешь? Ой! – парнишка вдруг сконфузился и живенько опустил руки.
– Да знаем, знаем, не прячь! – поспешно успокоил Миша. – Таких, как ты в чудинской деревне знаешь, сколько? Напарник твой… у него тоже?
– Угу… – парнишка опустил глаза. – Герр Штраузе строго‑настрого запретил про то говорить. Мы и не будем!
Ратников громко расхохотался:
– А мы вас и не спрашиваем! И без вас знаем… Тоненькая такая блестящая игла, не очень‑то и больно… кровь в чарочку хрустальную стекает… Так?
Пастушки испуганно переглянулись.
– По глазам вижу, что так.
Михаил ковал железо, не отходя от кассы:
– А что сказали? Ну, как заставили‑то?
– Лекарь приезжал… Сказал – дурную кровь надобно выпустить. Выпустил… – мальчишка неожиданно улыбнулся. – А потом нас накормили – вкусно‑вкусно. Жареные перепела, хлебушек пшеничный. Белый, вино… никогда так не ел!
– А дружок‑то твой, что ничего не расскажет? – подал голос Олекса. – Молчит, словно немой.
– Никола‑то? Так он и есть немой.
– Понятно… А что за лекарь‑то?
– Герр Якоб говорил, чтобы мы…
– Так вы и так уже все рассказали… Точнее говоря, за вас – мы. Ну? Так что за лекарь‑то? Верно, чудной?
– Чудной, верно! – парень, как видно, и не хотел уже ничего говорить, но вот после слова «чудной» вдруг кивнул, даже слегка улыбнулся. – Лица не разглядеть – под повязкой, одни глаза сверкают. Белесые такие, рыбьи…
Ратников вздрогнул – рыбьи глаза! Впрочем, мало ли у кого такие бывают?
– Одет в рясу, темную такую, длинную, как орденский брат или послушник… но не брат! Вообще, словно не от мира сего…
Не от мира сего! А вот в этом, средневековом, аграрном мире люди очень наблюдательны. Парнишке вполне можно доверять.
– А с чего ты взял, что не от мира сего?
– Ну, не знаю, – пастушонок – звали его, кстати, Парфен – пожал плечами. – Просто вот по всему чувствовалось – ну, не наш он, не из наших мест: и ходит не так, и смотрит… как змея, брр!
– А телосложение, рост?
– Чуть пониже тебя, мил человек, в плечах чуть шире, осанистый такой, крепкий… Герр Якоб его вроде как побаивался!
– А голос, голос какой? По‑русски говорит чисто?
– Голос? – Парфен скривил губы. – Так он вообще ни говорил, все делал молча – и иголку совал, и вынимал… Быстро все этак, ловко – видать, и впрямь добрый лекарь! Умеет!
– И часто он в замке бывает?
– Один раз и был… Нет, пару – я еще как его поутру, как стадо гнал, видел. Больше – нет. И с тех пор, как кровь из нас выпустили, герр Якоб с добром к нам с Николой стал. И кормить получше, и одежку вот – дали. Справная!
– Так лекарь этот только вам кровь отворял?
– Почему? Не токмо! И кнехтам многим. Ну, те сами шли, просили – мора боялись.
Ратников сорвал травинку, сунул в рот, пожевал… Вот, значит, как – лекарь! Лицо скрыто маской, одни глаза. Рыбьи! Кровь берет профессионально, хотя… вон, синяк же! Но, это, может быть, просто у Парфена вены слабые.
– Ну, ладно, парни, пошли мы… Удачи!
– И вам того же… Ой! – Парфен вдруг рассмеялся, видать, радовался окончанию столь непонятной беседы. – Забыл сказать – обувка у того лекаря смешная – блестящая, и обвязки торчат…
Понятно – начищенные ботиночки со шнурками. Ясно – чужой это, пришелец. И наверняка как‑то связан с Кнутом. Но зачем брать у местных кровь? Неужели…
Михаил уже вышел на дорогу, оглянулся – Олекса все никак не мог расстаться с пастушками, все о чем‑то болтал… Вот, махнул рукой – сейчас, мол.
Побежал… Догнал. Улыбнулся:
– Днем замок не особенно‑то и охраняется… так, лишь пара стражей на башнях.
Ратников улыбнулся: а ведь молодец, Олекса – главной‑то цели не забыл! А вечером, до темноты еще, и собак пастушки забирают, летний загон охранять. Так что, как раз вот нам бы и…
– Воспользуемся, – добродушно заметил Миша. – Обязательно воспользуемся, Лекса! Что еще Парфен говорил?
– Говорил, муторный день сегодня – мужики оброк привезут. Ну, те, кто на орденских землях… Раньше должны были бы, да, сам видал – похороны.
А вот это здорово! Народу в замке будет порядочно! Значит, и внимание стражей распылится… если они вообще наблюдают за оброчниками со вниманием, что вообще‑то вряд ли.

Двор замка был полон! Запряженные ленивыми лошаденками возы – у тех, кто побогаче, у большинства же – сани‑волокуши, использовавшиеся во множестве и летом, и вообще в любое время года. Многие при; плыли на лодках – принесли оброк на плечах: корзины с яйцами и битой дичью, куры, гуси, утки, много было и белорыбицы, и дикого – в сотах – меда, даже горшки и кувшины – целая телега, – а еще – плетенные из лыка туеса, короба, корзины; в санях‑волокушах – подковы, замки, прокованные железные крицы – «уклад»… чего только не было! Вот только зерна‑жита не было, да овощей, да грибов – не сезон еще.
Добродушного вида монах – пожилой, толстогубый, пухленький, в белом, с черным крестом, плаще – принимал оброк в сопровождении двух помощников‑кнехтов, самолично делая пометки писалом по бересте – список, кто, чего и сколько ордену должен. В отличие от многочисленных рисунков в школьных учебниках, привезшие оброк мужики относились к этому делу довольно спокойно, многие даже весело – как видно, немцы последнее не забирали, вот именно так – не забирали, – экономика ордена была налажена толково и четко, каждый знал – что он должен и в какие сроки, каждый обязан был исполнять законы – немногочисленные, но обязательные для всех. Многих, очень многих в Пограничье, все это более чем устраивало. Тевтонцы давали защиту и землю. За все это, естественно, приходилось платить.
Ворота были распахнуты настежь – похоже, орденцы прекрасно знали всех своих оброчников, никого лишнего во дворе замка и не шлялось. Исключая разве что вот – Мишу с Олексой. На этих двоих – да, косились. Потому Ратников сразу же подошел к первому попавшемуся на глаза кнехту и справился, где найти герра Якоба.
– Мы, видишь ли, ограбленные злыми душегубами‑разбойниками торопецкие торговые гости…
– Герра Якоба? – кнехт с подозрением посмотрел на более чем скромное платье «торговых гостей». – Ограбленные?
По‑русски воин говорил плохо, но вполне понятно.
– А зачем вам герр Якоб?
– Ну… может, поможет в чем?
Кнехт зевнул:
– Тогда ждите. Вон, у сарая.
Михаил и Олекса дисциплинированно подчинились, уселись, осматриваясь…
Юноша вдруг толкнул Ратникова локтем и шепнул:
– Вон, досочки…
– Ну, досочки… и что?
– Из крепкой сосны тесаны… длинные… Ежели б такую в невидном месте к стене прислонить…
– Молодец, Лекса! Давай, прислоним…
– Что, прямо так вот возьмем и прислоним? – юноша удивленно хлопнул ресницами.
Ратников хохотнул:
– Ну да – прямо так! Смотри, эвон какая сутолока! Видишь, там корзины да горшки в амбар носят? Пошли‑ка поможем.
Пристроившись к крестьянам и служкам, хитроумные приятели принялись деятельно таскать оброк, стараясь обратить на себя внимание кнехтов – не того, который их расспрашивал, тот все стоял у ворот.
Потаскали корзины, горшки, посидели на скошенной травке, у амбара, рядом с кнехтом, потом еще что‑то принесли, а уж опосля – переглянувшись – за доски! Словно ни в чем не бывало пронесли мимо меланхолично жующего пирог одну доску, вторую… пятую… все прислоняли к дальней башне – доля ремонта якобы или черт там знает, для чего. А досочку самую длинную, крепкую, из сосны тесанную – к стеночке прислонили. Так что, ежели что – оп – и нету!
– Обратно прыгать, как бы ноги не поломать, – снова усевшись на траву, озабоченно промолвил Олекса. – Там ведь ров, а водица‑то еще не напущена. Еще с озера‑то канавицу не прорыли.
Ратников улыбнулся – в который раз уже: вот уж с напарником ему действительно повезло:
– И что ты предлагаешь?
– Веревка нужна, тут и предлагать нечего. Хоть бы и не длинная, так… чуть спуститься только. На пояс себе привяжем – добро!
Миша быстро обозрел двор:
– Ну, веревку, я полагаю, мы тут найдем. Вон, хоть у того мужика. Видишь, тот, что у воза.
– Ага, вижу, да, – понимающе кивнул Олекса. – Сделаем! Вот посейчас и сладим.
Как этот ушлый парень умыкнул веревку, Миша не видел – как раз разговаривал с вернувшимся кнехтом – тем самым, что спрашивал.
– Герр Якоб примет вас в келье. Я провожу. Надеюсь, оружия при вас нет?
– О нет, нет!
– Развяжи‑ка мешок… Хм… пироги… фляжка…
– Угощайся, воин!
– Данке… А это что еще? – кнехт удивленно вытащил за ствол парабеллум.
– А это – мешалка, – лениво пояснил Михаил. – Тесто месить.
– Странная какая…
– Жена заказала, купил! Воры на нее не польстились… Хоть что‑то домой привезу.
– Да уж, – хохотнул кнехт. – Хоть что‑то!
Ратников все таскал пистолет с собой, этакую ненужную обузу, рука вот никак не поднималась выкинуть, все ж таки – оружие, да еще какое! Понимал, конечно, Миша, что патронов к нему сейчас нет и не будет, но… Но все же таилась в мозгу мыслишка – а вдруг? Вдруг? Вот и не выбрасывал.
Повернувшись, кнехт махнул рукой:
– Иди уже!
Как раз подбежал Олекса.
– Э, нет! – насторожился стражник. – Без слуг, один ты, торговец!
– Ты туесок‑то оставь, уважаемый… Вижу – бражица‑то понравилась – так и на здоровьице!
– Данке.
– А это не слуга, это приказчик мой, самый верный помощник. Возьму и его, а? Ты на молодость‑то не смотри, это человек бывалый.
– Гут, – сунув за пазуху флягу, кнехт согласно махнул рукой. – Идите оба за мной, да поспешайте.

Они пошли сразу в главную башню, сложенную из серых камней, лишь самый верхний этаж да крыша были из дерева. Пахнуло холодом… это потому что пасмурный день, было бы солнце, можно б сказать – в башне тевтонцев царила приятная прохлада. Наверх – и, кстати, вниз тоже – вела узкая винтовая лестница, по ней и пошли, минуя сумрачно‑угрюмые залы с узенькими бойницами‑окнами. Чем выше поднимались, тем почему‑то становилось радостнее и веселей, может быть, потому что наверху было куда больше света.
– Пришли! – сделав повелительный знак – мол, ждите – кнехт полез дальше, однако заглянул в следующую, деревянную, залу не полностью, высунулся лишь наполовину Что‑то спросил… спустился:
– Поднимайтесь. Вас ждут.
Миша с Олексой переглянулись и молча полезли дальше.

Лестница была отгорожена от жилого помещения дощатой перегородкой с резной – очень красивой – дверью, запиравшейся – видно было по петлям – на навесной замок… а ведущий вниз люк – на кованный из железа засов. Без воли хозяев не заберешься, не впрыгнешь – если только долбить перекрытия.
Ратников вежливо постучал в дверь:
– Можно?
– Входите, да, – негромко отозвались по‑русски.
Миша вошел, ощущая, как напряженно дышит в затылок Олекса:
– Да поможет тебе Бог, господине!
Герр Якоб, Якоб Штраузе, оказался очень красивым и приятным с виду мужчиной лет где‑то около сорока, чуть седоватый, чисто выбритый и с аккуратно подстриженными волосами, он чем‑то напоминал знаменитого итальянского актера, любимца женщин Микеле Плачидо. Баллеймейстер – магистр владения, имения, замка. Титул, определяющий власть. Как и лицо, взгляд твердый, но без жестокости, и губы… тонкие, упрямо сжатые губы.
– Садитесь, – герр Якоб кивнул на лавку рядом со входом, сам же он сидел в высоком резном кресле за крепко сбитым столом с большим бронзовым шандалом, в котором, несмотря на день, ярко горели свечи. С плеч немца ниспадала белая мантия с черным крестом на плече, на груди же имелся еще один крест – в виде красных перекрещенных мечей – герб меченосцев, монашеско‑рыцарского ордена, лет пять назад, после разгрома, учиненного литовцами у Сауле, слившегося, по указанию папы Григория Девятого и гроссмейстера Германа фон Зальца, с тевтонским, и ныне называемый «Отделение ордена Святой Марии Тевтонской в Ливонии».
– Мы – бедные торговцы, и просим вашего разрешения уехать с караваном дерптских купцов, – осматриваясь, быстро произнес Ратников. – Тимофей Овчина, староста…
– Да, его люди о вас докладывали, – сухо улыбнулся герр Якоб.
Краем глаза Михаил вдруг увидел, как тихонечко, безо всякого скрипа, приоткрылась еще одна дверь, в углу, ведущая в прилегающее помещение, быть может, спальню… Кто‑то смотрел оттуда. И слушал. Внимательно так, можно даже сказать – напряженно.
– Кто вам посоветовал плыть с дерптскими купцами?
– Староста и посоветовал. И мы уже договорились с лоцманами.
– Я знаю.
И это знает! Чего ж тогда слушает, не отпускает? Власть свою показывает? Силу? И кто там, за дверью?
Не нравилось все это Мише, и тем не менее нужно было что‑то говорить, иначе зачем же пришли? И нужно было что‑то делать, Ратников почему‑то чувствовал, что чемодан именно здесь, скорее всего – даже в соседнем помещении. Спальне? А вот и посмотреть!
Замолк… обернулся к Олексе, шепнул:
– Дверь!
– Я понял…
– На раз‑два…
– Расскажите мне о Торопце? – неожиданно попросил немец.
– О Торопце? Раз‑два…
Они не успели. Резко распахнулась дверь, и в келью ворвались вооруженные мечами и короткими копьями кнехты, много, человек десять – особо не рыпнешься, чай, не рембы!
Окружив лжеторговцев плотным кольцом, стражники вопросительно посмотрели на своего господина.
– Вы никогда не были в Торопце, – выходя из‑за стола, усмехнулся герр Якоб. – И на торговцев вы не похожи.
– Я поняла это сразу! – раздался вдруг женский насмешливый голос, странно знакомый, с таким, легким акцентом.
Ратников обернулся. Черт! Вот это сука! Так вот кто там прятался вместе с кнехтами… Анне‑Лиизе!!! Любовница – теперь уж ясно было – вот этого самого герра Якоба Штраузе. А эта келья – ловушка! Хорошо подстроенная ловушка.
– Здрава будь, Аннушка, – миролюбиво поздоровался Михаил. – Чего нас тут хватают‑то?
Женщина повела плечом:
– Просто хотим знать, кто же вы все‑таки такие?
Ратников ткнул локтем Олексу:
– Эх, не зря мы все сделали. Так и сделаем, как решили.
– Что это вы хотите сделать?
– Ну конечно, никакие мы не купцы, – Ратников горделиво приосанился. – И прошу обращаться с нами сообразно нашему положению, не такому уж и низкому. Мы – верные люди князя…
Оглянувшись, молодой человек внезапно умолк и презрительно скривился:
– Сколько здесь любопытных!
– Связать их! И выйдите! – герр Якоб махнул рукой, и кнехты, беспрекословно нырнув в люк, загрохотали по лестнице.
– Ну вот, сразу и связать! – Ратников пошевелил связанными за спиною руками и перешел на вполне сносный немецкий, точнее, на тот диалект, принятый здесь, в Прибалтике, которому научился еще в прошлом, сорок втором году, когда исполнял на орденских землях обязанности, сходные с обязанностями герра Якоба Штраузе. – Вам что, недостаточно нашего слова?
– Но, черт побери, кто вы?! – удивленно воскликнул немец. – Кто ваш сюзерен?
– Я?! – Михаил гордо сверкнул глазами… и замялся, переведя взгляд на женщину.
– Анне‑Лиизе, подожди в спальне.
Ну, понятно – любовница.
Дождавшись, когда хлопнула дверь, Ратников улыбнулся:
– Я – граф Арнольд фон Шварценеггер, а это мой верный вассал, барон Макс фон Штирлиц.
– Так вы… – понимающая улыбка вдруг тронула тонкие губы немца. – Так ваш сюзерен…
– Да! Наш сюзерен – император Фридрих Штауфен!
– Император Фридрих, – потемнев лицом, эхом повторил герр Штраузе. – Я мог предполагать… и даже об этом думал. Император – враг папы… Заключить союз с русскими… с кем‑нибудь из их князей… Почему бы и нет? А почему… Почему вы об этом так спокойно со мной говорите, любезные господа?
Миша улыбнулся еще шире, насколько было вообще возможно:
– А потому, любезнейший господин Штраузе, что мы хотим и вас приобщить к нашему делу. Что же вы думаете, мы просто так сюда явились? В ловушку? Ну да, как же… Думаете, не сообразили, зачем нас так подробно выспрашивала о Торопце ваша, гм‑гм…
– Это моя крестница! – поспешно сообщил герр Якоб. – Навещает меня время от времени, исповедуется… заблудшая овечка… Анна‑Лиза! Ну, отойди же, наконец, от двери! Здесь совсем не то, что тебе нужно бы знать… Так, значит – император Фридрих?!
– Да! И мы предлагаем тебе, о, достойнейший клирик…
– Подождите, подождите, – тевтонец в волнении заходил по келье. – Вы же сами понимаете – я должен подумать. Нельзя же принять столь важное решение вот так, сразу… И вообще… извините меня, благородные господа за мой, могущий показаться бестактным вопрос – а почему я должен вам верить?
– Резонно, – усмехнулся Миша. – Ну, вы развяжете наконец руки? А то затекли… И я вам докажу… У нас конечно же имеется грамота. Естественно, не при себе… Надеюсь, вам знакома большая императорская печать?
В эти времена еще не обращались конкретно на «вы» – не было принято, – но «ты», произнесенное сейчас Ратниковым – и, кстати, герром Штраузе – во всем контексте звучало именно как «вы».
– Уверяю вас, господа, у нас найдутся знатоки печатей… Сейчас я позову кнехтов – они пойдут с вами. Прошу меня понять, господа… Да, я еще не осмотрел ваши вещи.
Олекса ударил его парабеллумом, едва только любопытный немец вытащил пистолет из котомки. Просто выхватил из рук и ударил. Все произошло настолько быстро, почти мгновенно, что Миша сразу и отреагировать не сумел, а потом уж было поздно. Некогда было даже посмотреть, что там, с завалившимся под стол герром Штраузе? Оглушен или уже мертвяк? Впрочем, пусть Олекса и выясняет…
Ратников быстро скользнул за дверь, в спальню и, резко клонясь влево, перехватил руку с ножом, вывернул… Анне‑Лиизе застонала. Широкий клинок со звоном упал на пол. Бросив женщину на широкую кровать под цветным балдахином, Михаил быстро связал ее и заткнул рот сделанным из обрывка покрывала кляпом. Ни о чем он больше не собирался просить эту женщину, а убивать вроде бы было жалко… Хотя нет, кое о чем спросить все же стоило…
Ратников наклонился и рывком вытащил кляп:
– Чемодан где?
– Что?!
В глазах пленницы мелькнуло нешуточное удивление.
– Такой сундучок, с блестящими уголками!
Не знает. Или притворяется. Но первое все же вернее, ну откуда она может знать? Герр Штраузе вряд ли делился с ней самыми сокровенными своими тайнами.
Вернув кляп на место, молодой человек выглянул в келью:
– Лекса, как он?
– Жив… жилка бьется.
– Быстренько осмотрим тут все… и подумаем, как выбираться.
– А чего тут думать‑то? – усмехнулся Олекса. – Вон оконце, вылезем, да и вниз…
Миша быстро выглянул и присвистнул: легко сказать – вниз. Башня была высотой примерно со стандартную панельную пятиэтажку – не бог весть что, конечно, но и так вот, что запросто выбраться… А этот парень – большой оптимист!
– Веревка же у нас есть! – Олекса живо размотал привязанную к поясу веревку, и Ратников улыбнулся: ну да, про веревку‑то он и забыл. Хорошая такая, пеньковая, с виду – вполне даже крепкая. Метров десять – как раз до второго этажа хватит, а там и спрыгнуть можно.
Само собой, обыск провели наскоро, кое‑как – осмотреть все более тщательно просто не хватало времени, в сложившейся ситуации следовало поспешить. Посмотрели везде – под столом, под ложем, под лавками – больше тут и негде искать было, разве что имелся какой‑нибудь тайник в стене. Так и стены Ратников простучал… тем самым ножичком, с каким бросилась на него старостиха Анне‑Лиизе. Ничего вроде… Жаль, Олекса так сильно немца ударил – тот до сих пор не очнулся, да и жилка у него на шее билась так себе, еле‑еле. Ну что ж, незачем парня ругать – действовал правильно, быстро и смело. А за чемоданом можно будет наведаться в следующий раз, сейчас же – поскорей уносить ноги, что‑то Мише не очень хотелось попасть в лапы местного мастера пыточных дел, а что таковой в замке имелся, сомневаться не приходилось.
Конечно, лучше было бы дождаться, пока стемнеет, но это было бы нереально – вот‑вот могли объявиться кнехты. Люк в полу, правда, закрыли, но… ведь заподозрят, что что‑то не так, начнут стучать, ломиться… Тогда уж точно не выберешься.
Михаил снова посмотрел в окно – внизу, на хоздворе, словно мураши, копошились люди – разгружали возы, что‑то тащили в амбары. Наверх никто не смотрел, и, быстро привязав веревку к штырю от ставень, Миша решился:
– Давай! Только быстро… Вон за теми кадками спрячемся.
Олекса нырнул в окно ногами вперед и, стремительно съехав вниз, за пару секунд оказался внизу, тут же укрывшись за кадкой. Что и говорить – ловко!
Внизу, на лестнице вдруг раздались шаги, кто‑то постучал в люк… чей‑то громкий голос позвал герра Якоба. Ратников перекрестился, поплевал на руки…
Спустился, ударился ногами в траву, спружинил, откатился в крапиву, за кадки. И в тот же момент выскочивший из главной башни кнехт быстро побежал к воротам. Опаньки! Затворили! А неплохо у них тут служба поставлена, что и говорить. Малейшее подозрение, и…
На заднем дворе началась суматоха, все работники поняли: в замке что‑то случилось.
– Хватаем бочку! – быстро распорядился Михаил. – Потащили…
– Эй, вы! – почти сразу закричал на них какой‑то кнехт. – Приказано было прекратить работу и всем собраться в часовне!
– Ага, счас! – обернувшись, Ратников презрительно скривился и зло сплюнул наземь. – А бочку с вином тут бросить прикажешь? С самым лучшим итальянским вином?
– Хм… – кнехт махнул рукой и отвернулся. – Черт с вами, тащите. Только давайте поторапливайтесь, свиньи.
Миг – и лазутчики были уже у стены. Бросив бочку, живо вскарабкались по заранее прислоненной досочке… спрыгнули – уж тут абы как – в ров, покатились, хорошо хоть песок оказался мягким.
– Теперь куда, боярин? – поморщившись, видно все‑таки ушибся, шепотом осведомился Олекса. – Выберемся да бежим?
Михаил хохотнул в ответ:
– А зачем выбираться? Так, по рву и пойдем, не высовываясь… Он ведь к озеру ведет? И не докопано там немножко, всего‑то шагов с десяток…

Глава 8
Лето 1243 года. Чудское озеро
ШАЙКА

Само собой разумеется, подобные нравы предполагали полное пренебрежение к человеческой жизни и человеческим страданиям.
Марк Блок.
Феодальное общество

Никем не замеченные, беглецы проскользнули по дну крепостного рва и, пробежав метров семь, нырнули в спасительные камыши, где и затаились, переводя дух. Михаил хорошо понимал, что, по сути, явились они в замок зря, без всякого конкретного плана, на рывок, наудачу – подобные наглые эскапады не так уж и редко удачей заканчиваются. Увы, не повезло! На сей раз… Зато повезло в другом – выбрались! Все‑таки выбрались, вот что значит не пускать дело на самотек и заранее присмотреть пути отхода. Хотя, если разобраться – так и здесь все наудачу, по‑наглому. Главное – быстро, эта вот быстрота и стала залогом успеха. Успеха временного – в замке были профессионалы, и уже, скорее всего, организовывали погоню.
– Как ты мыслишь, Лекса, где они нас будут ловить? Как здесь лучше всего уйти?
Юноша улыбнулся:
– Вестимо как, боярин! Озером!
– Значит, и они сейчас погрузятся в свои ладейки… прочешут все… В лодке, даже если мы ее и украдем – не уйти, точно.
– Не уйти, вестимо, – хмуро согласился Олекса и, осторожно вытянув шею, добавил: – А на корабликах‑то орденских уже паруса поднимают.
– Вижу, – Ратников тоже осторожно раздвинул камыши, выглянул. – Ну, поищут нас по озеру, не найдут, к тому времени и из леса погоня вернется… та, что с собаками – слышишь, лают?
– Они‑то нас потом тут и учуют… ежели не уйдем. Боярин, а ежели темноты выждать?
– А дадут? Далеко еще до темноты‑то… Ты чего задумался? Знаешь, где спрятаться?
Миша просто так это сказал. Но вот именно такой вид сейчас у подростка и был! Хитроватый, уверенный в себе… нет, не самоуверенный вовсе, но с этакой надеждой. Будто знал он что‑то такое… схрон, что ли? Впрочем, а почему бы и нет?
– Что, парень, никак ватажку свою прежнюю вспомнил? – вкрадчиво осведомился Михаил.
– Вспомнил, – Олекса не стал отнекиваться. – Я к ним и хотел… ну, как тебе помогу дела сладить да отсель выбраться. А куда мне больше?
И то верно. Тут как у Маяковского в знаменитых стихах – единица ничто, единица – ноль. В одиночку в Средние века просто не выжить, здесь каждый – член какой‑то группы, клана. И каждый нуждается в могущественном покровителе. А у Олексы такового нет, значит остается одно – шайка. Тем более, там его хорошо знают. Вариант, конечно, так себе, но… Миша, как ни бился, так и не мог предложить парнишке ничего лучшего. Ну, не в холопы же подаваться, в самом‑то деле? Что ж… шайка так шайка.
– И где они, твои ватажники?
– В Черном лесу обретались, там, ближе к Дерпту.
– Далековато, – Михаил присвистнул. – Да и не уйти все равно.
– Пешком не уйдем, – согласно кивнул Олекса. – А вот были бы лошади… Знаю я тут одно место… вмиг бы домчались – не догнали бы, – а уж дальше болотами.
– Ишь ты, лошадей ему подавай… – Ратников задумался. – Где их вот только взять‑то? Слушай, а что, без лошадей‑то – никак?
– Не уйдем! Погоня‑то конная… ой, боярин‑батюшка, а может, нам у них лошадок и взять? Ну, у погони! Вон те кусточки как раз подходящие – засаду устроить! Давай побежим‑ка! Поспешим, покуда все‑то не ускакали.
– Поспешим, говоришь?
– Ну да – вон за теми кусточками.
Михаил усмехнулся:
– А, черт с тобою! Бежим! Коль, уж говоришь – без коней никак…

Да, конечно, скорее всего, конников пришлось бы убить – а что еще с ними делать‑то? Кнехтов уж наверняка было бы больше двух. И так‑то не очень справишься…
– Да нет, очень даже легко, – Олекса презрительно скривился. – Кнехт – не рыцарь. Так, собака воинская, ни умения особого, ни злости. Да этого от них и не ждут. Я так мыслю – не особо‑то они за нами и погонятся. Нет, поначалу, оно понятно, всякое рвение выкажут, ну а уж опосля, когда поднадоест по лесам шататься… Нам бы, боярин‑батюшка, самых ленивых выбрать – оно бы и легче, да и живота лишать никого бы, наверное, не пришлось.
– Ленивых, говоришь? – усмехнулся Миша. – А как же мы их выберем?
– А подумаем, поразмыслим! – юноша сейчас выглядел очень даже азартно, прямо глаза горели. – Вот, куда самые ленивые сейчас поскачут?
– И куда же?
– А туда, где можно затаиться от сотских‑десятских подальше, пересидеть, отдохнуть…
– Так они ж, верно, за награду нас ловят!
– Ага, за награду. Только награду ту еще заработать надобно! А в лесах здешних на лихих людишек запросто нарваться можно. Тем более, язычники‑чудины посейчас – не мирные, и о том кнехты добре ведают. Не все слуги дураки, боярин! Найдутся и те, кто отсидеться захочет, волю себе устроить, пусть даже и на денек. Они замок с той стороны объедут, с севера, якобы в леса поскакали, а сами… есть там одно урочище рядом с лесным озерком. Озерко небольшое, неприметное, однако водица в нем чистая, и среди местной чуди поверье есть: в том озерке купаться – от всех болезней помогает.
– Хм, – внимательно выслушав парня, Ратников пошевелил камыши, с осторожностью вглядываясь в идущую от ворот замка дорогу, по которой только что пронеслись вооруженные всадники. – По этой дорожке дойдем до твоего урочища?
– По этой… дойдем, вестимо, но… – Олекса решительно махнул рукой и засмеялся. – Ну, ты даешь, боярин‑батюшка!
С утра бегающие по небу облака наконец разразились теплым дождиком, не крупным, но и не очень мелким – грибным, и это было для беглецов весьма кстати – прятались в камышах, в сырости, одежка‑то вымокла.
Из ворот замка как раз вышли оброчники – кто на возах, кто с санями‑волокушами, большинство же – пешком, эти сразу направились к озеру, к лодкам. Миша с Олексой опередили волокуши и возы, шагали себе, не быстро, но и не медленно, глядя, как где‑то впереди, за деревьями, маячат конные кнехты – погоня. Так вот, вслед за ними, и шли, а потом, верст через пять, резко свернули направо.
Сомкнулись над головами сумрачные кроны деревьев, мокрые еловые лапы больно ударили по лицу, узенькая – едва разглядеть – тропинка, не поймешь, человеческая или звериная, терялась среди мокрого густого подлеска. Однако Олекса шагал уверенно, быстро, обернувшись, подмигнул даже:
– Я тут, боярин‑батюшка, каждое деревце знаю!
Хорошо было иметь такого проводника, без него Ратников и не сунулся бы в такую непролазную чащу. Ну вот, темень кругом – папоротники, густые кусты, деревья – не скажешь даже, в какой стороне озеро, замок, Дерпт…
– Скоро уже, – снова обернулся Олекса. – Тут осторожней – ручей.
Он сказал – «ручей», с ударением на первом слоге… Вот ведь сленг – не сразу и догадаешься.
Перепрыгнув через темный неширокий ручей, путники зашагали дальше: вскоре тропинка заметно расширилась, лес стал реже – меньше становилось елей, все чаще попадались могучие вязы, рябины, солнечно‑желтые красавицы липы. Да и небо посветлело, дождь кончился, и в голубых разрывах выплакавших свое туч весело засияло солнце.
– Вон он, овраг… урочище, – останавливаясь, показал рукою Олекса. – Однако мы туда не пойдем, свернем к озерку. – Тсс!!!
Юноша вдруг замолк, присел даже, напряженно вслушиваясь в лесную тишь, нарушаемую лишь птичьим щебетом да дальним перестуком дятла. Ратников тоже прислушался и явственно уловил голоса. Веселые такие, детские… или женские… И смех!
– Купается кто‑то, – негромко заметил подросток. – Скоро и кнехты объявиться должны… Пошли, боярин‑батюшка, глянем…
Миша махнул рукой:
– Пошли.
Дернул невзначай рябинку – окатило каплями с головой. Да и черт с ним, все равно мокрый.
Нырнув в малиновые кусты, беглецы пробрались орешником и, обойдя старую липу, впритык вышли к озерку – славному, совсем не по‑лесному прозрачному, светлому. Озеро окружали редкие высокие сосны, их мокрые, быстро сохнущие стволы горели в солнечных лучах ярким сусальным золотом. Сильно пахло смолою. А в озере… В озере, брызгаясь и смеясь, купались девчонки – юные лесные нимфы!
– Чудинки! – укрывшись за кустиком, прошептал юноша. – Ишь, белявые все… Тощие.
Ратников хмыкнул – по его‑то мнению, не такие уж и тощие были эти купальщицы, нет – в самый раз! По меркам двадцать первого века, конечно.
– Ой, какие! – Олекса не отрывал от нимф глаз. – Особливо вон та, слева… Вот это титьки! Ой!
– Тсс!!! – Ратников резко зажал парню рот, услыхав, как где‑то рядом фыркнула лошадь.
Кнехты! Кто же еще тут мог быть? Беглецы убрались в кусты… затаились… Ага! Ну точно – кнехты.
Их было трое – молодые парни в белых, с черными тевтонскими крестами, плащах, у одного имелся средних размеров меч с большим перекрестьем, напарники же его были вооружены короткими копьями и небольшими топориками – чеканами. Тот, что с мечом, стоял лицом к старой липе и громко мочился. Вот, закончив свое дело, обернулся к озеру… длинное, вытянутое, словно у лошади, лицо его с бритым подбородком и темными вислыми усами вдруг озарилось улыбкой:
– Эй, мужи! Да тут девки! – обернувшись к своим, обрадованно прошептал он. – Привяжем‑ка лошадей…
Привязали. Быстро, словно куда‑то спешили. Беглецов лучше бы ловили с таким рвением!
– Тут, кусточками проползем, глянем… – шепотом командовал вислоухий. – Матка Бозка Ченстоховска… Не зря мы сюда ушли, что я говорил?!
– Умный ты, Збышек!
Прислонив к липе копья, кнехты один за другим исчезли в густых зарослях. А беглецы, пропустив тевтонских слуг, подобрались к лошадям. Двух отвязали, тихонечко отвели подальше, уселись в седла.
– Надо было третью забрать, – запоздало обернулся Олекса. – Чтобы не было соблазна погнаться.
– Погнаться? – Ратников засмеялся. – Одному за двумя? Ты ж сам сказал, что эти кнехты не дурни.
– Вообще‑то – да. Ну, поехали, что ли, боярин‑батюшка?
– Поехали, – Ратников размашисто перекрестился. – Да поможет нам Бог!

Широкая тропка вилась меж сосен и елей, вскоре вообще потянулось редколесье, луга, поля, пожни, вот впереди, за кустами, послышался вдруг скрип колес, и беглецы немедленно свернули в чащу, пропуская возы.
– Ну? – тихо поинтересовался Ратников. – Долго еще ехать?
– Кто знает? – Олекса хитровато прищурил глаза. – Дотемна добраться бы до нужного места, а там поглядим. Может, лошадок придется бросить и болотом идти.
Миша лишь головой покачал. Болотом! Этого только еще не хватало.
Остаток пути, впрочем, прошел без приключений, снова полил дождь, зарядивший на это раз, похоже, надолго, глинистая дорога раскисла, и копыта лошадей скользили по ней, облипая желтовато‑коричневой грязью. Хорошо еще, лошади были подкованы. Маленькие, неказистые, со спутанной гривой, они мало напоминали злых рыцарских жеребцов.
– Мунгальские, – пояснил Олекса, со знанием дела похлопав лошадь по холке. – Добрые кони, выносливые. Токмо рыцари их не любят – не под стать им. Оттого и не так ценятся, но все равно, ежели с умом продать – наварец получим хороший.
– Продать, – хмыкнул Ратников. – Ты подожди загадывать – сначала доехать бы!
Доехали, хотя последнюю часть пути лошадок пришлось вести под уздцы – слишком уж глинистой да скользкой была дорога, потом еще свернули на узенькую лесную тропу. Над черными верхушками елей быстро темнело небо. Дождь так и лил не переставая, под ногами и под копытами коней чавкало, а вскоре и вообще пошел сплошной бурелом, запахло какой‑то гнилью.
– Все, – оборачиваясь, промолвил юноша. – Похоже, приехали.
Михаил вскинул глаза:
– Так приехали или «похоже»?
– Лошадок придется отпустить, – вздохнул Олекса. – Привязать – так волки сожрут или медведь.
– Ну, так отпустим, черт с ними! Вообще, долго еще?
– Посейчас тут, у дубка, заночуем. В болотину в темень соваться – себе смерти искать.

«Дубок» оказался старым и раскидистым, с толстым узловатым стволом и корявыми ветками, торчащими, словно загребущие руки какого‑то сказочного великана. Там, под широкою кроной, и заночевали, отпустив коней. Спасибо разиням‑кнехтам – в переметных сумах оказался и хлебушек, и зеленый лучок, и печеная рыбка, и даже плетеная баклажка с ягодной брагой, которую продрогшие от дождя путники тут же и выпили, а уж потом, устроив шалашик, принялись за еду.
– А погоня сюда не доберется? – все опасался Ратников. – Не на слишком ли приметном месте ночуем?
Олекса лишь отмахнулся:
– Не, как раз там ночуем, где надо.
Что он под этим «где надо» имел в виду – бог весть, да Миша и не переспрашивал. Вообще Олекса стал держаться как‑то по‑другому, без подобострастия, почти как равный с равным, и назвал уже не «боярин‑батюшка», а просто «боярин» или даже «Мисаил».
Юноша быстро уснул, засопел на мягком лапнике, а вот Ратников, несмотря на усталость, все никак не мог забыться, все рассуждал, думал, корил себя за так бездарно проведенный визит в тевтонский замок. Ничего толком не вызнали, хорошо хоть сами ушли. Могли бы и не уйти, вполне.
Лишь под утро, уже когда начинало светать, Михаил смежил веки, проваливаясь в глубокий сон… а проснулся от того, что кто‑то нагло тянул его за ноги!
Тянул да приговаривал:
– А ну‑кось вылезай, мил человеце! Вставай, вставай, просыпайся… Покажись – кто ты есть?
Рядом, у шалаша – вот гад! – во все горло заливался смехом Олекса. Сидел, развесив на кустах мокрую рубаху, щурился на ярком солнышке. Да, погодка нынче, слава богу, похоже, налаживалась…
– Ну, вот он, дружок мой! – махнув рукой, подросток кивнул на Мишу. – Прошу любить и жаловать. Мисаил Сергиев сын, боярин… такой же, как мы, боярин… вояка знатный! Что смотришь, Хевроний?
Чернобородый, самого зловещего вида мужик, к которому сейчас обращался Олекса, являл собою тип классического разбойника‑лиходея, лесного татя, вернее сказать – вора, татями тогда лишь воров называли, а ворами – серьезных преступников‑душегубов. Кудлатая бородища, кустистые и густые, как у Леонида Ильича Брежнева, брови, темные, глубоко посаженные глаза, широкий нос с торчащими из ноздрей волосами, золотые серьги в обоих ушах, рваный шрам на левой Щеке, через губы… красавец, что уж тут скажешь! Видно было, что сей разбойник много чего повидал, много в чем участвовал, и кровушки людской поцедил – будьте нате. Вся фигура его, коренастая, ладная, была будто специально создана для войны, для боя: ухватистые узловатые руки, толстые ноги в красных сафьяновых сапогах, мускулистая, обтянутая слегка поржавевшей кольчужкою, грудь. К поясу его было привешено два меча в простых, обтянутых воловьей кожею, ножнах.
– Воин, говоришь? – Хевроний усмехнулся и сплюнул. – А вот мы посейчас проверим… Держи!
Вытащив меч, он бросил его Михаилу, да так ловко – рукояткой… Ратников поймал – реакцией Бог не обидел – вскочил на ноги…
Разбойничий атаман уже вытащил другой меч, как успел заметить Миша, чуть более длинный, явно трофейный, рыцарский… не чета тому, что был сейчас в руках у Ратникова – плохого железа подделка, контрафакт, уж Михаил на своем веку мечей повидал, разбирался.
Ну, что ж… биться так биться, придется уж и таким…
– До первой юшки! – быстро предупредил Хевроний и, азартно сверкнув глазами, ринулся в бой.
Удар! Хороший такой, справный, от которого, вообще‑то, и падают… тяжелым мечом не очень‑то пофехтуешь, тут больше настрой на другое – именно на удар, разящий и страшный, такой, в который вкладываешь обычно всю свою силу… Хевроний вот – всего лишь полсилы вложил, это по всему чувствовалось – Миша все же сумел отбить, даже плохим клинком… не совсем отбить – отклонить скорее… И сам перешел в атаку, вытянув руку, нанес укол… Был бы добрый меч, не этот, с закругленным концом, старинного типа – таким только рубить, не колоть, нет…
Противник снова размахнулся, ударил… Ратников тут же уклонился, снова подставил клинок – так, на отводку, изящненько… И опять ударил, теперь уже – в рубку, клинком, так, что разбойник едва успел подставить свой меч, отбивая направленный якобы в сердце выпад. Якобы в сердце, на самом деле – в шею, ее‑то Михаил и достал, так, слегка поцарапал, да тут же и ухмыльнулся, воткнул в землю меч:
– Кажется, до первой крови собирались биться?
Соперник набычился, сплюнул… и, бросив клинок в траву, громко расхохотался:
– Ай, молодец, парень! Не знаю, какой ты боярин, а рубишься знатно! Одначе была бы секира…
Миша пожал плечами:
– Так и против секиры приемы есть… Не этим клинком, конечно.
– Ого! Так ты и в клинках разбираешься?
– А чего ж? Тут ведь все видно, – Ратников вытащил воткнутый в землю меч и презрительно прищурился. – Клинок толстоват, значит, железо плохонькое, непрокованное, незакаленное, дол нет – кузнец неумелый был, только и сумел, что клеймо выковать – «Людота коваль» – клеймо знатное, однако такие мечи в глубокую старину ковали. Так что, ежели на базаре меч купили – так то на дурня.
– Не на базаре, – ухмыльнулся Хевроний. – От орденских кнехтов меч…
– Понятно! Откуда у них хороший‑то?
Атаман перевел взгляд на Олексу, живенько наблюдавшего за ситуацией:
– А дружок твой по нраву мне! Можно в ватажку взять…
– Ну так бери, Хевроний, не пожалеешь! – подросток вскочил на ноги и приосанился. – Я ж плохого не приведу.
– И взял бы… Да с полета уж, покуда ты где‑то шлялся, двое нас в атаманах.
– Двое? Ну так второго зови. Я его знаю?
– Увидишь… – разбойник посмотрел в небо. – Как раз сейчас и должон явиться. Пора. О! Слышишь?
И в самом деле, где‑то неподалеку вдруг закуковала кукушка – видать, разбойничий страж подавал условный сигнал. И вот уже за деревьями послышались голоса… И на полянку, к старому дубу, вышло с дюжину вооруженных копьями и топорами людей – лесные воры, душегубцы. А впереди, в блестящей кольчуге, положив на плечо рогатину, шагал… Кнут!
Ратников узнал злодея сразу, еще издалека, и первым побуждением Миши было броситься поскорее отсюда, убежать, схорониться, больно уж силы неравны… Бежать? Но куда? Лесные братки знают округу куда лучше Михаила, а тот ее и вовсе не знает…
Впрочем, а может быть – пронесет еще? Может, Кнут его не узнает? Ага… не узнает, как же… Это средневековый‑то человек?!
– Здорово, Кнут Карасевич! – радостно улыбаясь, Ратников первым сделал шаг навстречу давнему своему недругу. – Гляжу, в чудские леса подался?
– Ого!!! – Кнут едва не уронил рогатину, тяжелую, крепкую, с листовидным острием. Узнал, узнал, было видно сразу. Узнал и озадачился. Иное дело, в бою, в схватке бы встретились, но вот что бы так вот, почти по‑дружески…
– Здоров и ты, – людокрад нехорошо прищурился. – Вот уж не ждал увидеть… Какими судьбами тут?
– Тоже решил в леса податься, – Михаил улыбнулся еще шире. – В вашу ватажицу… возьмете? Воин я, врать не буду, изрядный… ты знаешь.
– Да уж ведаю, – в глазах Кнута на миг промелькнула ненависть… впрочем, быстро сменившаяся деланным безразличием. – Мы ж не особо‑то дружны были…
– Так то когда!
– Ну да, ну да…
Тут подал голос и Хевроний:
– Так ты, Кнутище, молвишь за своего знакомца слово?
– Молвлю, – чуть подумав, согласился душегуб. – Молвлю. Воин он и впрямь изрядный. Правда… Ладно, потом с ним поговорим. Ну что, Хевроний Евлампьевич? Говоришь, на той седмице берем караван?
– Вестимо, берем, – гулко хохотнул атаман, а следом за ним и все остальные разбойники, даже и те, что только что пришли с Кнутом. – А ты все тевтонский бург предлагаешь? Да что там брать‑то?
– А брать там есть что, скажу без обиняков! – неожиданно произнес Михаил. – Вчера только оброк привезли. Есть чем там поживиться, есть… И нападения они не ждут, и ров еще до конца не выкопан.
– О! – обрадовался Кнут (еще бы, Михаил ведь знал прекрасно, зачем ему нужен был замок). – Вот видишь, Хевроша – человек дело говорит!
– Ладно, – атаман скривился и махнул рукой. – Вечерком потолкуем. А покуда пошли. Посидим, отдохнем, обсохнем…
Людокрад кивнул и снова зыркнул глазами на Мишу… однако на этот раз ничего не сказал, лишь усмехнулся:
– Пошли, Хевроне… Постой! А это что за парень?
– Олекса то. Знаемый мной в давность, до тебя еще. Не пасись – парнище вольный! С самого начала со мной был.
Подросток тут же гордо распрямил плечи и поклонился вожаку в пояс:
– Благодарствую, дядько Хевроний, за слова твои благостные!
– Благодарствовать опосля будешь, – снова хохотнул атаман. – Пошли.

Разбойничья база – замаскированный в еловом бору схрон – находилась, насколько мог судить Ратников, не особо и далеко, километрах в четырех‑пяти от старого дуба. Правда, добраться туда мог далеко не каждый, тайная тропка шла болотиной, мимо самой настоящей трясины – один неосторожный шаг и все! Будешь, как Лиза Бричкина из известного фильма. Поэтому шли с осторожностью, шаг в шаг.
А как вышли на место, в бор, так утомленные дорогой разбойнички сразу повалились в шатры – были тут и такие. И знамена были – белые с черным крестом – тевтонские, синие с золотыми львами – шведские, новгородские – с медведями, а еще – полоцкие, владимирские, торопецкие – все со своими святыми. Видать, ватажица не только тривиальным грабежом промышляла – иногда и продавала мечи достойным людям. Не врал Олекса.
Близ бора – шагах в двадцати – журчал ручеек, светлый, прозрачный, такой, что на дне был хорошо виден каждый камешек. Ратников заприметил ручеек еще раньше, когда шли, а потом, похлебав ушицы, отошел… ополоснул лицо, уселся на бережку на поваленной бурей сушине… Ждал. Потому, услыхав позади быстрые настороженные шаги, даже не обернулся. Просто сказал:
– Присаживайся, Кнут Карасевич, давно тебя жду.
Людокрад – а кто же еще‑то? – молча подошел, уселся на бревно рядом, ухмыльнулся нехорошо.
Ратников скосил глаза:
– Ну что? Побеседуем?
– Давай. За тем и пришел.
Ну вестимо…
– Мне нужен замок, – не растекаясь мыслью по древу, Михаил решительно взял быка за рога. – Я знаю, там есть браслеты… какие, ты знаешь. Они мне нужны, хотя бы парочка… Думаю, и тебе что‑то надобно в замке… – Миша покуда решил помолчать про то, что видел чемодан. – Слишком уж упорно ты склоняешь Хеврония к тому, чтобы напасть на бург. Да, мы враги… Но сейчас – похоже, нам нужно одно и то же, нет?
– Пожалуй, так, – людокрад сверкнул глазами.
Ох, он был вовсе не глуп, далеко не глуп, на это и рассчитывал Ратников.
– Так как насчет браслетика? Договоримся? Имей в виду, меня совершенно не интересует, что в замке нужно тебе… Твои дела – твои, я в них не лезу… Как, кстати, боярышня?
Кнут от неожиданности вздрогнул:
– Ирина Мирошкинична? С чего б ты ее вспомнил?
– Да так… – Миша пожал плечами. – При случае передавай поклон.
– А сам что, в Новгород не наведаешься?
– Нет. В дальние земли уйду.
– Это куда же?
– К немцам франкским, в Нормандию… есть там у меня один знакомый, граф де Сен‑Клер… славный рыцарь! Давно меня в вассалы звал. Землицы даст, мужиков работящих… выстрою себе бург, женюсь – чего не жить?
– А вот в это я, пожалуй, поверю, – усмехнулся Кнут. – И знаешь, почему? Потому что я всегда чувствовал – ты не наш! Не наших кровей, не нашей землицы… чужак! Наглый и опасный чужак. Решил все же вернуться на свою сторону?
– Решил, – Ратников хмуро кивнул. – Что тут делать‑то?
– А браслеты зачем? Ты ж знаешь, для чего они…
– Знаю. И есть у меня кое‑где кое‑какое дело… Не сверкай глазами, с вашими делами не связанное. Надо пробраться… потом быстро убраться… И домой. В Нормандию.
Разбойник вздохнул, ухнул даже, словно обожравшийся мышами филин:
– И все ж не верю я тебе до конца…
– Что с того? Я тебе тоже не верю. Просто мне нужно в бург… и тебе… у тебя есть люди. У: меня нет.
– А зачем мне нужен ты? – Кнут наконец произнес главную фразу.
А у Ратникова ответ уже был давно приготовлен:
– Просто я знаю, где чемодан… Небольшой такой сундучок с красивыми сияющими уголками, тот самый, что кнехты недавно привезли с одного островка.
Прощелыга вздрогнул, квадратное лицо его на миг исказилось ненавистью:
– Черт! Дьявол! Откуда ты…
– От верблюда! – холодно пояснил Михаил. – Без меня ты его не найдешь. Так решайся!
– Хеврония трудновато будет подбить…
– Ничего! Управимся, пусть даже не сразу. Ну? Так что, Кнут Карасевич, – вместе? – Ратников улыбнулся душегубцу, словно лучшему другу.
– Вместе, – с усмешкой отозвался тот. – Пусть пока так… А там дальше – видно будет.
Последние слова людокрад произнес уже уходя, буркнул себе под нос… но Миша все же услышал. Ну, конечно… они союзники только до поры до времени – кто бы думал иначе? Замок, чемодан… что ожидало Михаила дальше? Смерть? Скорее всего… Однако кое‑какой план все же имелся.
Пока все дремали в шатрах после сытной ушицы, Ратников все сидел себе, думал – какие из людокрадов опаснее? «Свои», новгородские, или тевтонцы? Ох, не зря они этак вот встречали Кнута, знали, знали, сволочуги поганые, кого надобно встречать и зачем, небось, и сами полазали по иным временам, торговали людишками… конкуренты, мать их за ногу! Еще и кровь эта… Зачем кровь‑то брать? Действительно на анализы? Что же, в подпольных борделях инфекции забоялись? Господи… А ведь те, у кого кровь‑то взяли… они ведь первые кандидаты… товар…
Вечером Кнут Карасевич ходил смурной – никак не получалось договориться с Хевронием о немедленном штурме замка, да что там о немедленном! Атаман вообще сомневался, стоит ли трогать бург. Чай, не караван, да и тевтоны – не купчишки, мстить потом будут – запросто!
Ратников покуда помалкивал, рассуждая, не подослать ли к Хевронию Олексу с каким‑нибудь завлекательным рассказом о несметных сокровищах, спрятанных крестоносцами в замке? Самому‑то Мише не с руки было лезть – кто он тут? Так, никто, приблуда, по‑местному говоря – пришалимок.
По всему, атаман куда больше склонялся к ограблению купеческого каравана – к тому все и готовились, оставалось лишь разочарованно вздыхать да тихонько, про себя, ругаться.
Помощь в этом непростом деле пришла, откуда не ждали. Перед самой темнотой, когда в быстро синеющем вечернем небе уже начинали желтеть бледные до того звезды, вернулся откуда‑то небольшой, высланный еще с утра на разведку отрядец – человек с полдесятка. Вернулись не одни, с пленными, точнее говоря – с добровольно примкнувшими к разбойничьей ватаге гражданами – давешними раззявами‑кнехтами, коих Миша с Олексой так здорово облапошили насчет лошадей. А и правильно! Не фиг на голых девок пялиться! Тоже еще… крестоносцы. Впрочем, все трое вовсе не скрывали причин, приведших их в разбойничье логово.
– Мы ведь давно хотели уйти, да все побаивались, – ухмыляясь словно ни в чем ни бывало, объяснял вислоусый Збышек. – А тут в погоню за кем‑то послали, а у нас лошадей увели. Ну, и как возвращаться? Подставлять спины под господскую плеть? Так надоело уже, мы, если хотите знать, бург это чертов давно уже ненавидим, вот, коли б восставшие эсты в округу пришли – и у нас бы стены заполыхали, клянусь Святой Девой! Самое подходящее для того время!
– Это отчего же? – тут же справился атаман. – Объясните‑ка – почему подходящее?
– Дак ясно, почему, батюшка! – захохотал кнехт. – Кто‑то серьезный из замка убег – ловить дня три будут, все людишки в погоне, по дальним лесам, да по озеру, а замок – пуст! Окромя дюжины караульных, священника да герра Штраузе‑командора – он за главного там – никого! И ров, главное, без воды, и стены кое‑где не достроены – приходи, бери бург, вот он как на ладошке!
– Неужто так? – Хевроний Евлампьевич усомнился.
– Да вот те крест, батюшка!
– Вот‑вот! – тут же подал голос Кнут. – А я про что говорил? И этот еще… Мисаил. Все о том же!
– И ладно! – немного подумав, атаман махнул рукой. – Коли уж удача сама в руки лезет… грех не воспользоваться. Грех!

Ватажники выступили в поход уже утром, едва рассвело. Сорок человек, они шли тайными тропами, одетые в кольчуги и кожаные, с металлическими бляшками, панцири. У кого‑то были латные шлемы, у кого‑то – войлочные татарские шапки, у многих же не имелось и этого – в шайке Хеврония немалую массу составляли беглые холопы да примученные немцами эсты. Между прочим – все еще язычники, ну да в ватажке это никого не смущало. У каждого из них было короткое копье, топор, увесистая дубина, ну и главное – злость! Да что там злость – ненависть. Ненависть к угнетателям немцам и к их непонятному и злому богу.
На ходу эсты молились своим лугам, священным озерам, рощам… Проходя мимо раскидистого дуба – того самого, под кроной которого не так давно ночевали беглецы, – эсты привязали к ветвям разноцветные ленточки – на удачу. Остальные разбойнички, глядя на это, лишь прятали подальше усмешку – не стоило гневить чужих богов, тем более – в их родных местах, ведь все эти земли, этот лес, это небо, озеро, все вокруг когда‑то принадлежало эстам, светлоглазой прибалтийской чуди, добродушному и покладистому народу, доведенному до белого каления захватчиками‑тевтонами.
Азарт, сладостное предвкушение предстоящей битвы, исходил сейчас от каждого, от самого последнего мальчишки‑чудина до атамана. Азарт предвкушения боя раздувал ноздри, гнал в жилах кровь, заставляя сильнее биться сердца. Выкатившее на небо солнце – желтое, сверкающее, рассветное – отразилось в шлемах и наконечниках копий, а где‑то далеко впереди, за изломанной кромкой еловых вершин, блеснуло синевой озеро.
Атаман дал знак останавливаться. Немного передохнули, помолились – каждый своим богам, – впрочем, остановку сделали вовсе не за этим. Хевроний расчетливо выслал вперед разведку – вызвался Олекса и с ним еще двое парней – всем остальным было приказано делать лестницы. Нарубили жердин, привязали перекладины… Еще повалили увесистую сосну для тарана. Пока суть да дело, вернулась разведка.
– Все так, как и было, – радостно доложил Олекса. – Дальняя стена так и стоит недостроенной.
– Добро, – Хевроний осклабился, показав крепкие желтые зубы, вытащил из ножен меч – трофейный, рыцарский – взмахнул клинком: – Ну, с Богом!
Или с богами… или с дьяволом… Кто за кого…
Ломанулись. Пошли. Ринулись. Полторы дюжины, вместе с атаманом, ударили в лоб, в ворота… эх, как они разогнали сосну! Ворота дрогнули… однако не поддались с первого раза. И сразу же последовал новый удар… еще удар… еще… еще!
Ратников уже дальше не видел, что там – вместе с людьми Кнута он бежал к дальней стене. Бежал, чувствуя, как все сильнее бьется сердце… А страха не было, его обычно и не бывает в таких ситуациях ни у кого. Все уже отбоялись… Все равно уж… Теперь – только вперед!
– Давай, робяты! – взмахнув дубиной, громко закричал Кнут. – Лестницы! Давай! Ухх‑ха‑а‑а‑а!!! Кто на Бога и Великий Новгород?!
Ратников на бегу скривился – вот ведь, гад какой, позорит древний новгородский клич своими разбойничьими устами! Одно слово – сволочь, хоть и не знали здесь пока этого слова, оно поздней пошло, с верхних волоков, тамошние людишки – изгои – везде были чужими, безобразничали в ближних к волокам городках‑деревнях, девок заманивали, устраивали групповые изнасилования – «толоки» – их уже и злыднями не прозывали, вообще никак, одно было название – с волочи, с волока то есть… вот и пошло с тех пор – «сволочи». Кнут Карасевич как раз из таких был. Но не трус, нет… и не дурак. Не полный придурок.
Напрасно крутился на башне часовой – кто‑то пустил стрелу, поразил кнехта в шею. В часовне ударили в колокол… поздновато, да и кого звать? Так, для острастки больше…
Первая лестница прилегла к недостроенной стене… за ней – вторая, третья… пятая…
Немного опомнившиеся защитники замка пытались взять атакующих на копья. Напрасные хлопоты! Проткнули одного, другого… Третий метнул секиру… голова кнехта разлетелась напополам вместе со шлемом, густо забрызгав навершье стены скользкими беловато‑красными мозгами. Олекса бежал, поскользнулся, упал вниз, кувырком скатился в ров… У Ратникова захолонуло сердце… жаль было парня, жаль, если вот так вот глупо погибнет, ни за что… Нет! Вот парень вскочил на ноги, помахал рукой… Ну, слава богу, жив!
А вот все – и Ратников – уже на гребне стены. Ударить мечом – подарком Хеврония – подскочившего кнехта, тот так и полетел вниз, вверх тормашками… спрыгнуть… Ого! Да откуда ж вас столько?
Миша едва успел отразить летящий прямо в сердце удар – острие копья запросто бы пробило старенькую кольчужку, тоже разбойничий подарок… точнее – ее дали взаймы. Тем более, следовало беречь, почем зря не дырявить.
Гневно сверкая глазами, кнехт снова произвел выпад. Стеганый плотный гамбизон, вытянутый книзу щит с большим умбоном, круглый «шапель» – шлем, железная шапка с полями. Эх, если б меч был нормальный, с острием… А так – вряд ли закругленное на конец лезвие проткнет гамбизон. И все же… Удар!
Отскочив в сторону, Ратников рубанул врага по плечу – тот успел вовремя подставить щит, и снова выкинул вперед копье… не очень‑то удобно, со щитом – и копьем. Но парень, видать, был силен… давно пора было уже с ним кончать.
Якобы уклоняясь, Михаил отклонился в сторону, перенося вес на правую, опорную, ногу… и когда копье вновь просвистело у самой шеи, ухватив за древко, дернул его на себя, подставив меч. Насадил кнехта, как таракана! Или бабочку – на иглу.
Черт! Так и знал! Плохо откованный, «контрафактный» клинок, подделка под легендарного «коваля Людоту» – треснул, сломался… Правда, сломался, уже проткнув гамбизон.
Кнехт дернулся, застыл… светлые глаза его закатились, изо рта хлынула густая черная кровь. Совсем молодой парень… жить бы да жить. Ратникову было его искренне жаль, Миша вовсе не собирался никого убивать, но… Слишком уж ловко ты управлялся с копьем, парень!
Тут уж – либо ты, либо тебя. Не до сантиментов – закон битвы. Нельзя поесть дикого меда, не прибив часть пчел. Ввязался в сражение – вот тебе кровь. И своя, и чужая – в достатке, пей – не хочу. Так что – все правильно…
И все ж на душе стало скверно.
Осмотревшись, Михаил увидал бегущих к главной башне разбойников, тут же принявшихся колошматить дубинами в дверь. К ним уже подбежал Кнут Карасевич, махнул окровавленной секирой, показывая на аккуратно сложенные штабелем бревна. Вон они, рядом. Возьмите‑ка, братцы, да с раскачки… хабах! От дверей только щепочки полетели.
Ратников мигом подбежал, Кнут оглянулся, скривил гримасу – непонятно, то ли сожалел, то ли радовался.
Распорядился, косо поглядывая на Мишу:
– Вы двое – здесь, вы – с нами.
– Я тоже с вами!
Олекса… Вовремя подбежал парень.
Кнут лишь махнул рукой:
– Вперед!
Дюжина лиходеев тут же побежала в главную башню… А во дворе уже поджигали сараи.

Ведомые людокрадом шильники, поднявшись по винтовой лестнице, приготовились вышибать люк прихваченным внизу бревнышком. Взялись, поднатужились и ударили. Крышка со стуком отвалилась, так, что бревнище едва не залетело в келью.
Не заперто! Миша похолодел – что же, выходит, зря все? Птичка улетела? Да не сама по себе – с чемоданом в клюве, с браслетиками.

Глава 9
Лето 1243 года. Чудское озеро
АМБАР

Что касается другой добычи, то способом ее добывания издавна были грабежи.
Марк Блок.
Феодальное общество

Со двора замка поднимались к небу густые клубы черного дыма – горели сараи, дровяники, сено. На этот дым теперь и оставалась одна надежда: кому надо – заметят, вернутся. Ну конечно же герр Якоб Штраузе решил самолично возглавить погоню. И что же, сколько теперь ждать его возвращения?
Ворвавшись в келью, Ратников конечно же сделал вид, что точно знает, где что искать, бросился под кровать… и вынырнул с самым обескураженным видом:
– Нету! Видать, перепрятали.
– Перепрятали?! – нехорошо прищурился Кнут, окровавленное жало меча в руке его угрожающе покачивалось.
Однако быстро справившись с охватившим его гневом, шильник оглянулся на кнехтов и понизил голос:
– И как же мы теперь будем искать?
Михаил пожал плечами:
– А никак! Единственный путь – ждать возвращения хозяина замка.
– Якоба? Ну‑ну…
Знает! Знает, как зовут конкурента! Ну конечно, а как же иначе‑то?
И вот теперь, предоставив разбойникам заниматься любимым и привычным делом – грабить и жечь, – оба авантюриста ждали, надеясь лишь на авось. Да, клубящийся над замком дым был виден издалека… но, кто знает, где сейчас находился герр Штраузе и его люди? Может, на озере, может, даже где‑то в районе Дерпта. И когда они все объявятся?
Тревожило и еще одно – разбойники, так сказать, коллеги. Это сейчас они с упоением предаются грабежу, а что будет часа через три или к вечеру? Хевроний Евлампьевич наверняка прикажет возвращаться домой, на болотную базу. И сделает это задолго до наступления темноты – все же он был неплохим атаманом.
– Как бы их задержать… – тихо произнес Кнут.
Оба врага теперь не спускали друг с друга глаз, тем более Ратников хорошо понимал это, теперь он был людокраду не нужен, более того – опасен! Правда, вот битва уже закончилась, и всадить в Мишу кинжал или меч не получалось – слишком вокруг было людно, не так поняли бы, да Олекса был настороже, поигрывал кинжалом. Даже от нечего делать покидал его в распахнутые ворота амбара – втыкал, куда хотел, на раз. Даже вот зазевавшуюся бабочку пришпилил.
Людокрад не сдержал усмешки – он тоже хорошо понимал, зачем Олекса играется ножиком. Намекает – ежели что, так ты, чучело, умрешь первым… Уйти бы… Но кто знает, а вдруг чемоданчик‑то и найдется? Так вот или примерно так – рассуждал сейчас Кнут. И Ратников знал это.
– Слышь, Кнут Карасевич, а в замке ведь винный подвал есть… – Михаил задумчиво почесал затылок.
– Ну есть, – согласился шильник. – И что с того?
– А наши бы его нашли… глядишь, и подзадержались бы. А то Хевроний, вон, все на солнышко смотрит. Скоро скажет, чтоб уходили.
– Это верно… Надо спросить кого‑нибудь… о! Эй, как там тебя… Збышек?
– Да, господин? – вислоусый кнехт неохотно остановился – на плече он тащил штуку доброго сукна.
– Винный погреб тут есть?
– Погреб? Само собою! Герр Якоб, приказчик орденский, большой был любитель… Только напрасно вино в главной башне ищут, оно вон в том амбаре хранилось. Видите, каменный?
– Это за колодцем‑то?
– Там…
Обложенный замшелыми валунами амбар выглядел весьма солидно – приземистый, с крепкими воротами, он чем‑то напоминал Ратникову бункер, убежище на случай ядерной войны. Зачем в обычном амбаре такие крепкие ворота? Почти крепостные… Что там такое хранить? Вино? Хм…
Охотники за браслетами поднялись с бревнышек…
И в этот самый момент казавшиеся такими неприступными ворота амбара вдруг распахнулись! Нет, не настежь… лишь только левая створка. Из амбара, пошатываясь, вышел какой‑то парень, похоже, тот, перебежчик из недавних кнехтов, что пришел со Збышеком… Парень по виду был сильно пьян… однако вовсе не это сейчас привлекло пристальное внимание Ратникова и Кнута. Нет, не это… Какая разница – пьяный этот бывший кнехт или трезвый? Нешуточные эмоции вызвало совсем другое – в левой руке молодой разбойник тащил… чемодан! Небольшой, коричневый, с никелированными замочками и уголками!
Людокрад бросился к амбару первым… Ратников с Олексой за ним…
– А ну стой, пьянище! – на ходу кричал Кнут. – Стой, кому говорю!
– Ась?! – обернувшись, парень глуповато улыбнулся и, выронив из рук чемодан, упал в траву.
Кнут добрался до заветной цели первый – подхватил, дернул крышку… В крапиву повалились… небольшие кувшинцы и фляжка.
– Э‑э‑э! – дернулся валявшийся в траве пьяница. – Вы это… зачем мое вино взяли? Там… и‑к… еще много… а это – мое… я его первый… вз‑з‑зял…
– Но, ты! – шильник схватил парня за горло. – Там, в сундучке этом, еще что‑нибудь было?
– В каком сун… сундучке? Ах, в этом… Да ну… дрянь всякая – какие‑то браслетки дешевые, стеклышки… Я их там и высыпал… а потом… и‑ик… поскользнулся, упал!
– Где?!!!
– Так в амбаре же! Где вино…
Сказал – и снова повалился в траву, захрапел пьяно…
На сей раз Ратников рванулся в амбар первым. А Кнут… А Кнут почему‑то не спешил.
Внутри оказалось темно, на длинных полках стояли какие‑то сундуки, бочонки, фляжицы… В дальнем углу, кажется, что‑то блеснуло!
– Олекса! Открой‑ка пошире двери…
Они!!! Ратников наклонился к осколкам стекла – видать, этот пьяница кнехт невзначай растоптал браслетики, раздавил… правда, никуда не провалился – так не в этом месте переход, на острове! Или на той стороне, на Танаевом озере… Впрочем, похоже, что на Танаевом ничего уже и не работает. Почему так? Ладно, некогда сейчас о том думать.
Да‑а‑а… парнишка упал нехило! Раздавил почти все… одни вон осколки – желтовато‑коричневые, новгородской работы, и синенькие, бирюзовые – «киевские». Все витые, в виде змейки… Синеньких Михаил раньше не видел, не использовал… Черт! Неужели это пьяное чучело раздавило все? Да не может быть! Хоть что‑то, да должно целым остаться…
Миша скинул с плеча котомку, с которой не расставался даже во время боя – а что, ничего ведь почти не весит, пустая почти… Наклонился, зашарил руками, рискуя порезаться об осколки… Вот, похоже, один целый есть… вот еще… вот… Нет, этот поломанный.
– Эй, Олекса! Да ты откроешь наконец дверь!
– Откроем, откроем…
Черт! Ратников дернулся, обернулся… Ну, ведь мог бы предвидеть! Никакого Олексы не было. Были вооруженные до зубов шильники… И ухмыляющийся Кнут.
– Ну, что, отыскал‑таки? – людокрад глухо засмеялся и махнул рукой. – На копья его, парни!
Их было с полдюжины. Сильных, готовых на все парней, привыкших к убийствам и крови. Слишком уж неравные силы… Слишком.
– А ну стоять! – громко выкрикнул Михаил, выхватывая из котомки… парабеллум.
Вороненый ствол тускло блеснул в полутьме.
Людокрад в удивлении округлил глаза и приказал:
– Стойте!
Михаил усмехнулся:
– Вижу, знаешь, что это такое. Не сомневайся, положу всех, а тебя – первого. Ляжешь с дыркой во лбу… с аккуратной такой дырочкой. А ну, к стене все! Копья и секиры – на пол.
Похоже, шильник вовсе не собирался помирать, скривился, но махнул своим – делайте, мол, как сказано.
– Где Олекса? – пряча в котомку уцелевшие браслетики, быстро спросил Ратников.
– Так у ворот… – ухмыльнулся Кнут. – Валяется, видать, устал.
– Так ты, сука, его…
– Не, не! Всего‑то оглушили слегка… Слышишь, стонет? Ничего с твоим дружком не сделалось.
Патронов, естественно, у Миши не было – откуда? Но Кнут об этом не знал… а Ратников знал, и сейчас думал что делать? Как выпутаться?
– Пейте вино! Ну, быстро!
Разбойнички удивились, но подчинились с охотою… вот уже и заулыбались, загалдели… Лишь людокрад все кривился.
Михаил повел стволом:
– Ну?! Тебе что, особое приглашение надо? Или в рот заливать?
Кнут что‑то угрожающе прошептал, но приложился к кувшину…
Миша быстро прошел к воротам, обернулся с добродушной улыбкой:
– Ты, Кнут Карасевич, в стекольях‑то поищи. Кажись, там браслетиков пара целых имеется!
И вышел! И захлопнул тяжелую створку, заложил на изрядный замок, на засов – амбар‑то закрывался, еще бы, не слишком‑то герр Якоб Штраузе доверял своим кнехтам.
Олекса сидел на траве рядом с амбаром и мотал головой.
– Ты как? – бросился к нему Ратников.
– Да ничо! По башке какой‑то гад стукнул. Хорошо, слегонца… Но болит, башка‑то… – юноша осторожно потрогал окровавленную голову и скривился. – Видать, шишка будет.
– Что, раненый? – откуда ни возьмись подошел Хевроний.
– Да так… не сильно.
– Собирайтесь – уходим.
В ворота амбара стукнули с силой. Похоже, ногою.
– Это что там еще? – удивленно обернулся атаман.
– Кнехты. Мы заперли. Пущай посидят.
Разбойник хохотнул:
– И то верно! Кнута не видали?
– К озеру со своими ушел… Деревеньку пограбить.
– Мало ему, аспиду! Эх, недаром я этому Кнутищу не доверял… – Хевроний недовольно сплюнул и махнул рукой. – Одначе ждать не будем, пойдем. День‑то к вечеру клонится… Успеть бы до темноты.
– Хорошо бы за Кнутом проследить, – негромко молвил Олекса. – Не нравится он мне… Не связан ли с рыцарями? С чего бы к озеру‑то попер? Деревеньку грабить? Ага, как же! Мы с Мисаилом посмотрим.
– Добро, – согласно кивнул атаман. – Как голова‑то?
– А, тряпицей перевяжу. Заживет до свадьбы.
– И то верно. Вернетесь когда?
– Через пару ден. К старому дубу выйдем.
– Ну, добро, добро…
Простившись с атаманом, Ратников перевязал Олексе рану подолом рубахи, предварительно промыв вином из прихваченной с собой фляжки. Юноша морщился, но терпел.
– Ну как, парень? Идти сможешь?
– Да хоть на край света!
– Тогда пойдем. Поспешать надо – опять же, до темноты. Думаю, у орденцев челноки есть.
– Есть. Найдем у причала.

Когда они причалили к острову, уже смеркалось, и черные тени сосен неслышно скользили по серебристой озерной глади, чуть тронутой едва заметной рябью. Выпрыгнув на песчаный берег, Ратников обернулся:
– Ну, все, друже, не провожай. Дальше уж сам доберусь.
– К себе? – понятливо спросил‑кивнул Олекса.
– Да, к себе. В свой мир. К супруге. Поди, уже заждалась.
– Хорошая у тебя боярышня, – неожиданно улыбнулся подросток. – Красивая, добрая… Мне б сыскать такую!
Миша расхохотался:
– Сыщешь еще, какие твои годы? Сам‑то сейчас куда? К Хевронию?
– К нему. Куда же еще‑то?
– А то в Новгород бы подался…
– Так меня там и ждут, руками плещут!
Ну да, ну да… Ратников замялся – понял, что сморозил глупость. Один в поле не воин. Горе одному. А тут все же – шайка.
– Да мы не все время разбойничать будем. Хевроний сказывал – в тевтонской земле сейчас волненье большое. Эти восстали… пруссы! Вот мы магистру свои мечи и предложим… А, может, и не магистру – пруссам. Кто как заплатит.
Михаил хмыкнул:
– У пруссов серебришка не густо…
– И‑и‑и, боярин! Это было негусто, а посейчас, когда они столько бургов пограбили‑пожгли… Посмотрим!
– А Кнут? Вдруг вернется?
– Вернется? – парнишка насмешливо качнул головой. – Не думаю. Веры ему у Хеврония уже нет. Если не дурак, Кнут – не явится.
– Он не дурак… Ну… Удачи тебе, дружище! И счастья.
– Тебе тоже, боярин! Бог даст, еще свидимся.
– Бог даст…
А вот это вряд ли! Возвращаться сюда Ратников вовсе не собирался. Хотя, с другой стороны – кто знает, как оно еще сложится? Человек предполагает, а Бог располагает.
Друзья обнялись. Михаил нагнулся, подобрал котомку и, повесив ее на плечо, быстро зашагал к лесу. На полпути обернулся, помахал уже отгребшему от островка парню.
Тот тоже бросил весло, махнул, снова погреб, теперь уже без оглядки. Спешил, понятно. Славный парнишка. Поговорить, конечно, любит, однако вопросов лишних не задает. Все случившееся просто принял как есть, без всяких теоретических рассуждений. Ну, подумаешь, переместились из одного мира в другой – делов‑то! На белом свете еще и не такое бывает.
Михаил на ходу улыбнулся, вспомнив, что даже Рай и Ад в здешней эпохе – понятия географические.
Выйдя на полянку у дуба, молодой человек взглянул на луну, вытащил из котомки браслет – коричневато‑желтый, – задумался. Там ведь вполне могли ждать! Те, кто поджег флигель. А куда Миша вернется, в какой именно момент времени – один Бог знает. Может – прямо в полымя! Хорошо бы чуть отойти… вот, за дуб хотя бы… Недалеко, иначе можно и не уйти. Так… Вот здесь хорошо будет.
Ну, прощай, друг Олекса, прощайте, разбойнички, прощай, незадачливый людокрад Кнут! Улыбнувшись, Ратников сжал в ладони браслет. Хрупкое стекло треснуло…

Глава 10
Лето. Чудское озеро
МАША

В какую бы эпоху мы не заглянули, люди, как первобытные, так и цивилизованные, всегда знали, что их судьба будет отчасти такой, какой ее сделает их деятельность.
Поль Вен. Как пишут историю.
Опыт эпистемологии

Первое, что услыхал Михаил в ту же секунду – был треск падающих балок! Объятые пламенем, они свалились вниз, погребя под собой все основание флигеля, которого уже и не было, собственно – один лишь огненный, рвущийся к небу факел с черным хвостом дыма.
Чуть в стороне от пожарища стояло двое парней. Довольно молодые, лет по двадцати пяти, в старых засаленных пиджачках, как у дачников‑пенсионеров, в кепочках, в каких‑то непонятных, похожих на галифе, штанах, заправленных в яловые сапоги. Обычно так одеваются рыбаки‑сельчане. Лица у обоих неприметные и чем‑то похожие: одинаково круглые, с резкими веснушками. Белесые, коротко подстриженные волосы, чуть оттопыренные уши. Братья, что ли?
И у каждого в руке – револьвер! Именно револьвер, наган, что ли, из‑за дальности было не очень‑то хорошо видно. Парни внимательно посматривали на пожарище, многозначительно покачивая стволами. Впрочем, там уже нечего было и смотреть‑то – все рухнуло, догорало. Наверное – и останки Миши с Олексой – именно так и должны были полагать эти двое.
Вот один оглянулся – Ратников поспешно юркнул в росшие возле дуба кусты, затаился… осторожненько выглянул. Второй братец – или просто похожий – засучив рукав пиджачка, взглянул на часы. Что‑то сказал, кивая на догорающий флигель. Его напарник негромко засмеялся и произнес какую‑то длинную фразу на непонятном языке. Это был точно не английский, и не немецкий, не французский, а… эстонский, что ли? Да, скорее всего так… Михаил зябко передернул плечом: интересно, с чего бы это решились пойти на двойное убийство эти горячие эстонские парни? Два трупешника… И что дальше? Ну, во‑первых, трупешники обгорелые, никто и заморачиваться особо не будет – сами перепились да сгорели, что не так уж и редко бывает. Это – во‑первых, ну а во‑вторых… не собираются ли эти ребятки свалить к себе в Эстонию? Тарту – Дерпт – рядом. Старинный университетский центр, милый, красивый и уютный город – Миша как‑то бывал там, приходилось. Свалить… А пограничники? Угу, угу… тот толстый взяточник капитан… Запросто свалят! Но зачем убийство? Какой в этом вообще смысл? Чем Миша с Олексой могли помешать хоть кому‑то? Или… просто своим появлением здесь? Ох, нечистое дело!
Угли догорали, и дым уже стал меньше, стелясь по траве сиреневой дымкой. Парни переглянулись, перекинулись парой фраз и, сунув револьверы за пояса, быстро зашагали прочь, к берегу Ратников – само собою – следом. Пробирался осторожненько – как‑никак, имелся кое‑какой опыт. Это средневековые рыбачки‑охотнички‑крестьяне его бы враз просекли, но эти… Шли себе, ничем особо не заморачиваясь, словно с прогулки вернулись. Убийцы, мать их… И кто ж это такие? Зачем все? А может, их кто‑то послал? Опять же – зачем? Зачем поджигать флигель с людьми? Странно. Более чем странно.
У причала парней ждала лодка, без мотора, с веслами. Поспешно докурив, оба выбросили сигареты в воду, уселись, погребли… Куда ж так быстро‑то? Аккуратно раздвинув ветви, Ратников всмотрелся в бирюзовую озерную гладь…
Ну конечно! Кораблик. Выкрашенная шаровой краской самоходная баржа с гордым именем «Гермес». Именно это суденышко и появилось из‑за мыса, замедлило ход… Именно к нему и погребли парни… Ясно! Сейчас рванут в Эстонию… Ну Узбек! Ну Коля… Ну набрал себе уголовников… впрочем, и сам – такой же. Ох, не зря Узбеков в поселке не любили. Не только потому, что пришлые.
Миша поискал свою лодочку – ту самую горелухинскую моторку, на которой сюда и приплыли с Олексой… нашел, вот она, стоит, как и была, с той стороны причала, покачивается на привязи.
Быстро прыгнув в лодку, Ратников заглянул в бензобак и приготовился уже завести двигатель… Подумав, привстал – посмотреть на баржу. «Гермес» уже удалялся… А те двое, в лодке, гребли к берегу! К этому берегу, к острову! Интересные дела… что же, их не взяли с собой? Зачем тогда плавали? Доложить? Странно…
Михаил все же счел за лучшее ретироваться, не играть в догонялки с парнями – а ну как пальнут? Судя по поджогу – запросто.
Снова спрятался в кустах, и смотрел, как молодые люди, привязав лодку, выбрались на берег. Постояли, посмотрели вслед удаляющемуся «Гермесу», закурили… Выбросив окурки, неспешно обошли причал, осмотрели моторку. Один что‑то сказал, вытаскивая из‑за пояса револьвер… Неужто выпалит? По мотору… в лодку… Черт! Жалко, что Горелухин‑то потом скажет? Придется потом двигатель откупать.
Нет, выстрелить все же не решились, просто вылили из бака бензин… Сволочи! Ясно… Пограничники… или рыбаки, или туристы, обнаружив пожарище и обгоревшие трупы, найдут и моторку – сопоставят, что к чему: кто приплыл – тот и сгорел. По пьяному делу, понятно.
Видимо, парни так вот и рассудили. Снова, присев на причал, закурили, о чем‑то заговорили, потом один посмотрел на часы… оба встали, зашагали к мызе, обошли со стороны флигеля, остановились, переглянулись… одновременно сунули руки в карманы… оп!!! Исчезли! Вот были только что – чуть слышный хлопок – и нету! Так вот что это за пареньки! Причастные… ясно – причастные, при делах, и сильно озабоченные тем, чтобы чужие в дела их носы не совали. Интересно, что у них за тема с «Гермесом»? С Николаем «Узбеком» Кумовкиным?
Все случившееся Ратникову очень сильно не нравилось, хотя, казалось бы – какое ему было дело до чужих проблем? Однако эти вот чужие проблемы почему‑то почти всегда оборачивались против него самого.
Однако ж солнце уже катилось к вечеру – пора было и домой. Не тратя времени даром, Михаил уселся на весла и, поминая недобрым словом выливших горючее парней, погреб, стараясь держать курс на восток – к берегу, где надеялся раздобыть бензин. Добрался без приключений, правда, руки до мозолей стер, однако горючее раздобыл, а как же – выменял на пустую канистру.
– Лейте прямо в бак, парни!
Парни – рыбаки из местной артели – быстро перелили в бак моторки литров пять из своего катера, смеялись – эк, мол, тебя угораздило‑то без горючки остаться – да все поглядывали на забавную одежонку Ратникова: порты да длинную домотканую рубаху – посконину. Хорошо хоть кольчугу по пути скинул, да меч… А вот парабеллум не повернулась душа выбросить, так в котомочке и лежал.

Мерно плескались волны. Моторка шла хорошо, ходко, видать, бензин у рыбаков оказался хорошим. Оранжевое с золотом солнце садилось, отражаясь в воде длинною сверкающей полосою. Мимо, метрах в ста, не обращая никакого внимания на Ратникова, пролетел пограничный катер, видать, решили‑таки проверить, почему на дальнем островке дым? Сообщил кто‑то.
Уже начинало темнеть, когда Миша, миновав узкий пролив, миновав узкий пролив, обогнул мысок, направляя лодку в залив реки Черной. Там же ее и поставил, где и была, притулил к причалу, замкнул цепь на замок, ключ же, как и уговаривались, отдал местному мужичку с соседнего хутора – горелухинскому приятелю. Там же, на хуторе, стоял и «уазик».
Хуторянин поначалу Ратникова не признал, все плескал удивленно глазами – что, мол, за космач‑бородач?
– Что, оброс? – хохотнул Миша.
– Так вас вроде двое было…
– Было…
– Да и обрасти… Нешто за три дня обрастают так?
Три дня! Всего лишь! Это вот столько тут времени и прошло… Понятно, чему так удивлялся мужик:
– Ну, ты это… в голову не бери.
– Да я и не беру, – хуторянин расхохотался. – Лодку ты пригнал, ключ принес, остальное – не мое дело.
Вот, молодец. Все бы так рассуждали!
– Ну, бывай! – махнув рукой, Ратников покинул хутор и, вытащив спрятанные под бампером ключи – было там сделано специальное потайное место – забрался в машину. Немного посидел, улыбнулся, запустил двигатель… Поехал. Насчет рожи своей, бородищей заросшей, особенно не переживал – в людные места заезжать не собирался. Все вот эдак, лесною дорожкою, через шестнадцать километров – поворот к усадьбе. Там хорошо, там дом, там – Машенька. Маша! Михаил только сейчас осознал, как соскучился. Ведь это здесь три дня прошло, а там – почти два месяца! Скорее! Скорее домой… Скорее.
Еще издали Ратников заподозрил неладное. Ворота усадьбы были открыты настежь, свет в доме не горел, хотя должен был – на улице‑то темнело. Да и синей Машкиной «Оки» тоже нигде не было видно. Задержалась в магазине? С чего бы? Бросив машину во дворе, Миша, полный нехороших предчувствий, заскочил в избу:
– Маша! Машенька!
Напрасно, никто не откликнулся.
Михаил заглянул в холодильник – продуктов хватало, появились и новые, да и щи стояли почти не тронутые, а их Маша к возвращенью супруга хотела варить. Сварила. А супруга не дождалась. Или не дали дождаться?
А может, она все ж в магазине, чего раньше времени психовать? Съездить сейчас да проверить. Побриться только и волосы подровнять… незачем вызывать недоумение.
Молодой человек так и сделал – наскоро побрил бороду, подстригся – как уж сумел, а уж потом, попрыскавшись пахучей туалетной водою, прыгнул за руль. Поехал…

Было уже темно, фонари на улицах притихшего поселка горели через раз, да и те, что горели, казалось, еще больше сгущали тьму желтым своим тщедушным светом. Михаил сбавил скорость – по обочинам и прямо по проезжей части фланировали целые сонмы подростков и молодежи, в большинстве своем – пьяной, что было понятно – танцы. Как раз вот, наверное, кончились… Или только еще начинались? Впрочем, черт с ними.
Ратников подъехал к магазину, и не останавливаясь – увидел засов с замком – рванул дальше, на площадь, к почте… тоже, кстати, закрытой.
Черт! У кого бы спросить‑то? Ну не у этих же полупьяных мальчиков‑девочек… Горелухин! Заехать к нему – как раз и надо было бы… Может, он чего знает? Ежели на рыбалку никуда не упер или на охоту он может.
Еще с поворота увидев в окнах горелухинской избы свет, Михаил перевел дух ну, хоть один дома. Поставив машину, вскочил на крыльцо, постучал…
– Кого там черти несут?
– Это я, Гена.
– Кто – «я»? – хозяин избы выглянул в окошко. – А, это ты. Заходи, Миша, здорово!
– И тебе не хворать, Геннадий Иваныч, – войдя, поздоровался Ратников. – Что, ужин, что ли, затеял?
– Садись, садись, – Горелухин приветливо улыбнулся. – Вместе вот поснедаем.
Он так и не женился, жил бобылем, поскольку искренне считал всех баб алчными и неверными тварями. Не повезло один раз, вот и, обжегшись на молоке, дул на воду, да и что говорить – вряд ли в поселке еще оставались для него кандидатки, прошли уж давно те времена, канули в Лету. Из всех в деревне женщин Геннадий Иваныч уважал только старушек да некоторых «ученых» дачниц, ну вот Машу еще – но Маша – статья особая…
– Как сплавали?
– Да ничего. Моторку я твою на хутор пригнал, ключ отдал, как ты и сказал.
– Ну и славно. Портвейн будешь? Хороший, «три семерочки», Брыкин из города привез, я заказывал… – Геннадий Иваныч встал с лавки и полез в холодильник, старенькую, но вполне еще рабочую «Ладогу». – Капустиха‑то разве настоящим товаром торгует? Людей только травит, тварь!
Миша вообще‑то подобные напитки не жаловал, слишком уж современная их рецептура отличалась от той, прежней. Однако сейчас…
– А, давай, начисляй, чего уж! Ну, за здоровьице.
Махнув по полстакана, закусили жареной рыбкой прямо со сковородки.
– Слышь, Ген, – помолчав, тихо произнес Ратников. – Ты жены моей не видел?
– Маши, что ль?
– А что, у меня какая‑то другая жена есть?
– Хм… Да ладно! Как же, третьего дня вот видал супружницу твою, в лабаз захаживал, она как раз на щи звала. Знатные щи‑то?
– Спрашиваешь!
– И вчерась видал – на машинке своей в город мчалась.
– В город? – от удивления Ратников едва не пролил портвейн. – А что ей там делать‑то? Да и правил она не знает… Водить‑то умеет, да, но чтоб в город… А точно ее «Ока»?
– Да точно! Мы с Николаем, деверем, как раз на Малышкину гать шли… А она, «Ока»‑то – на шоссе выезжала. Синяя такая… м‑м… Эм три‑два‑один А Эм…
– Гляди‑ка! – Михаил покачал головой. – Ты и номер помнишь!
– А что тут помнить‑то? Оченно уж он приметный, – Горелухин долил из бутылки остатки. – Давай!
Выпили.
– Значит, уехала твоя жена, а ты, похоже, не в курсе?
– Да не могла она никуда уехать, Гена!
– Ну, могла, не могла… а ведь уехала! И что, даже записки никакой не оставила?
Записки… А ведь верно! Что же не посмотрел‑то? Вот так прямо сразу взял и бросился, поехал… А вдруг и в самом деле написала чего Машенька? Ведь грамотна – сам учил!
– Поеду‑ка домой, – озаботился Миша. – Вдруг Маша уже вернулась, а я тут.
– Учует портвешок‑то, – провожая гостя на крыльцо, Геннадий Иваныч ухмыльнулся. – Этот запах любая баба учует.
– Ну, прощай… участковый‑то наш когда будет?
– Димыч‑то? Так завтра… К Капустихе обещался нагрянуть, давно пора! Травит людей, сучка гладкая, честная предпринимательница, ититна мать! Предпринимает все, что хочет, тварюжища, ОБХСС на нее нет.
– Завтра, говоришь… ладно. А за рулем‑то точно Маша сидела?
– Да не разглядел я… Честно говоря, и не разглядывал… Слышь, Миш, – Горелухин вдруг придержал гостя за локоть. – Чуть не забыл… Там, за «Окой»‑то, «мерседес» ехал, бело‑красный, ретро… ну, который мы с тобой как‑то видели.
– «Мерседес»? – Михаил напрягся. – Что, прямо вот так за Машей и ехал?
– Ну, ехал… Ехал и ехал, сзади… Я к чему это вспомнил‑то? Может, водитель тот Машу твою и видел – куда поехала, в город или, может, свернула куда‑то…
– Может, и видел, – невесело усмехнулся гость. – Только толку что? У него ведь теперь не спросишь.
– Так, может, приедет на днях… вдруг? Хотя Маша‑то твоя куда как раньше найдется.
Найдется… Кабы так – хорошо бы!
Усевшись в машину, Ратников поехал короткой дорогой, за клубом, и прямо на старой волейбольной площадке едва не сшиб старательно писавшую девчонку… не такую уж и малолетку, но пьяную – вдупель!
– Вот ведь чудище! – тормознув, беззлобно выругался Михаил. – Сняла посеред поселка трусы – и ссыть, як корова! О времена, о нравы! Представляю, что в самом клубе делается – очаг культуры, мать его так!
Стараясь не очень гнать, Ратников покатил по улице, объезжая толпы нетрезвой молодежи, и прибавил скорость, лишь вырвавшись на большак. Так и гнал до тех пор, пока не свернул на лесную дорожку, а уж там до усадьбы было рукой подать.

Записка!
Вбежав в дом, Миша резко включил свет. Ну и где Маша могла бы ее оставить? На столе? Нету. В столе – бумаги, бумаги, бумаги, квитанции… Тоже нету. Может, на кухне? Пусто и там.
Ратников уселся на лавку, у компьютерного, купленного не так уж и давно столика… Сделали бы мобильную связь, сволочи, подключил бы наконец Интернет, а то сидишь тут, как… как какой‑нибудь феодал средневековый! Ни и‑мэйл почитать, ни «в контакт» не выйти – остается только коровам хвосты крутить. Да были бы коровы!
Рядом с компьютером – тоже приобретенном не так и давно – стояла деревянная рамка… а фотография, Машина фотография, почему‑то лежала на столе, рядом… Почему? Ведь была же в рамочке. Миша же сам вставлял! А ну‑ка…
Дрожащими руками Ратников перевернул глянцевую картонку…

«Артему!!!»

Вот так вот, ни больше, ни меньше. И чуть ниже – вчерашнее число. Подписано как раз перед тем, как… Перед тем – как!
Ну, подписано и подписано, видать, решила Машенька пацану фотку свою подарить, почему бы и нет? Красивая фотка, на ней Маша в джинсовой курточке, которая ей так шла… Софи Марсо – ну прям вылитая! Михаил таких фоток много наделал, на принтере, вот, с цифровика распечатал, классная фотка, и Маше нравилась… Фотка… Фотки! Их ведь много было… Ну, вот они здесь, в столе…
И какого ж черта надо было надписывать именно эту? Да еще так торопливо… Вытащить из рамки… И три восклицательных знака поставить! Черт побери! А может быть, Маша что‑то такое чувствовала? Или кого‑нибудь увидела в окно, торопилась, понимала, что не уйдет, что дадут ей оставить записку… а может, и оставила, да те ее подобрали… Те…
Кто интересно – «те»?
«Артему!!!»… Так вот у Артема и спросить! Завтра. Да, теперь уже только завтра.

С утра Ратников вновь уселся в «уазик» и поехал в поселок. Денек начинался туманный, хмурый, с озера дул холодный ветер, моросил дождь, и обложенное низкими серыми тучами небо напоминало прокисший овсяный кисель. Пару раз машина едва не застряла в размякшей грязи – пришлось включить передок.
Михаил все делал машинально, все думал, рассуждал сам с собою: ну не могла, не могла Маша рвануть в город, вот так вот взять и рвануть, ни с того ни с сего, обязательно бы дождалась мужа, тем более что недолго оставалось ждать‑то. Да и из документов у нее – одна рукописная доверенность с фальшивыми данными паспорта, отродясь у Машеньки не имевшегося. В страховку, правда, Ратников ее своей рукой вписал…
Впереди показалась машина, полоснула фарами, Михаил взял чуть вправо, остановился, пропуская…
«Нива»! Белая, с синими милицейскими полосами… Участковый! Димыч!
Ратников распахнул дверь, помахал рукой, «нива» остановилась, и участковый выбрался из салона в грязь, что его, в общем‑то, ничуть не обескуражило, милиционер был одет по погоде – в непромокаемый плащ с капюшоном и длинные рыбацкие сапоги.
Миша невольно улыбнулся:
– Здорово, Димыч! Ты никак на рыбалку собрался? Ну и погодку выбрал.
– Это не я, Сергеич, выбрал‑то, это побегушники, – участковый вытащил из кармана пачку сигарет, закурил.
– Что еще за побегушники? – удивился Михаил.
– Да детдомовские, сегодня ночью свалили… или вчера еще, да сообщили только сегодня. Сам директор их на опорник заяву писать прибегал. Комиссию они какую‑то ждут сегодня… вот и не скрыть ничего. Так бы, конечно, сами найти попытались… или подождали, может, побегушники эти и вернулись бы… где‑нибудь к осени.
– Из детдомов всегда бежали и бегать будут, – философски заметил Ратников. – Такой уж там контингент. Да ты не переживай: жрать захотят – объявятся.
– Да я и не переживаю, – участковый пожал плечами. – На выезде, на заправке, их не видели, значит – сюда рванули, вот я и подумал – заеду с утречка к тебе, да потом к Кумовкину, на пилораму. Мимо вас беглецы уж никак не прошли бы… может, кто чего и видал.
– Я лично не видал…
– Жаль.
– Слышь, Димыч, а ты из города сейчас?
– Ну да. С утра пораньше и махнул – дела все сделать, да в отгулы‑загулы уйти. У меня ж отпуск скоро!
– Хорошо тебе… Ты случайно, жену мою в городе не встречал, у нее «Ока» синяя, номер…
– Да знаю я ту «Оку», – ухмыльнулся Димыч. – А что, Маша в город поехала?
– Да, говорят, поехала… мне только ничего не сказала. Вернулся с рыбалки и…
– Понятно, – участковый кивнул и засмеялся. – Да никуда твоя Маша не денется, не переживай… Когда уехала‑то?
– Вчера… нет, позавчера уже.
– Ха! Тем более! Сегодня к вечеру и вернется… – Милиционер выбросил окурок в лужу и с тоской посмотрев в серое небо, побрел к своей «ниве». – Ладно, поеду к Кумовкину.
– К Вашникову еще заедь, у него тоже там пилорама.
– И к нему… – Димыч вдруг осекся и, взяв валявшуюся на пассажирском сиденье папку, снова подошел к Ратникову. – Сергеич, я тебе ориентировки дам… ну, на побегушников этих, так ты, ежели что…
– Давай, мобильник я твой знаю.
– На!
Михаил взял два бумажных листка с отпечатанной на принтере информацией: фотками каких‑то пацанов лет по пятнадцати или чуть постарше, и с любопытством вчитался:
– Артюхов Роман Сергеевич… года рождения, русский, был одет… особых примет не имеется… Евсеев Игорь Дмитриевич… год рождения… одет… примета – на левом предплечье голубая татуировка – логотип группы «АРИЯ».
Хм… надо же – меломан, что ли? Ну вот – будет повод зайти в детский дом, точнее – в их летний лагерь. С Темой поговорить… с чего‑то ведь Машенька на него указала! Именно на него!
А может, лучше сейчас рвануть с участковым к Кумовкину? «Гермес» ведь его суденышко… и те парни, поджигатели – тоже как‑то с ним связаны… может быть. Или не с ним, а с кем‑то из кумовкинских…
Ну, приедут они на пилораму, на склад – здрасьте, вы побегушников случайно не видели? А Машу? Нет, да? Жаль, жаль… Вот так все и кончится – Узбековы работнички, даже что и знают, так лишнего не сболтнут, тем более – милиции: там половина судимых, едва не только что с зоны, а остальные туда же глядят. Нет, не скажут. Особенно если с Димычем… Лучше уж чуть погодя, одному…
– Да еще чуть не забыл… – уже садясь в машину, милиционер обернулся. – Еще и самоубийство у них в лагере было, вчера только труп оформлял, с утречка… такое вот «доброе утро».
– Самоубийство?!
– Пацаненок один таблеток наглотался… заметили, да уже поздно, так и не смогли откачать. Предварительно – передозировка снотворного… ну, это и так ясно. Медсестру тамошнюю, конечно, надо взрючнуть, чтоб за лекарствами лучше следила… в прямом смысле бы неплохо взрючнуть… – участковый плотоядно зажмурился. – Эх, Алина, Алина… классная девочка!
– Пацаненок?! А что за пацаненок‑то?
– Да не помню я… Спихнул, да из головы вон, других дел, что ли, мало? Маленький такой, лет одиннадцати… Артемом, кажется, звали…
– Артем?! Одиннадцать лет?! – У Миши разом пересохло во рту. – Слышь, Димыч, а он точно сам?
– Ха! Конечно, сам… да кому он на фиг нужен?!
Вот так вот! Ну и дела! Вот это жизнь складывается: Маша неизвестно где, Артема уж и в живых нету… Дела!

Простившись с участковым, Ратников погнал машину без остановки до самого лагеря. Взбежав на крыльцо, протопал грязными сапогами по коридору, едва ли не пинком распахнул дверь кабинета директора.
– Господи, это вы… – привставший было Иван Андреевич без сил опустился в кресло. – Я уж думал… Комиссию мы тут ждем, вот‑вот должны подъехать. Причину вы уже, наверное, знаете…
– Да уж, – кивнув, Михаил уселся на стул.
Директор выглядел плохо – осунувшийся, небритый, в мятом галстуке, с каким‑то потухшим, словно у побитой собаки, взором. Переживал – это было видно.
– Не уберегли паренька… – скорбно вздохнув, Иван Андреевич развел руками. – Хотя должны были, должны… Такие, как Артем, «домашние» – как раз группа риска. С виду спокойные, тихие, а на душе… Никогда не знаешь, что выкинут! Похороны скоро… придете?
– Уж постараюсь.
– Утром на зарядку не встал. Я как раз ночью из райцентра вернулся, и…
– Понятно, чего уж.
– Еще двое сбежали у нас, – снова вздохнул директор. – Час от часу не легче. Впрочем, с этими‑то хоть ясно – оторви да брось… И тем не менее, господи! Да что же это такое творится? Называется, отдохнули детишки летом… О! – Иван Андреевич посмотрел в окно на только что подъехавшую «Волгу». – Вот и комиссия. Явились, не запылились…
Потерев виски, он тяжело поднялся с кресла. Миша не стал мешать, попрощался и направился к выходу, чувствуя на себе любопытные взгляды бегущих из столовой детишек.
Расспросить еще кого‑нибудь? Поговорить с воспитателями, со сторожем – нелюдимым мужиком самого угрюмого вида – с той же медсестрой, наконец… А что это даст? Насчет самоубийства – директор уже все сказал. А что другое… надо сначала самому осознать – о чем спрашивать‑то?
Черт, как жаль было пацана‑то! Эх, Тема, Тема… И ведь не похоже было, чтоб собирался он свести счеты с жизнью, совсем не похоже! В гости все время прибегал, радостный такой, веселый… Ну, о погибших родителях грустил, конечно, как же без этого? Но чтобы так вот… Прав директор – эти «домашние» как раз самая что ни на есть группа риска!
И что делать теперь? Купить водки да помянуть? Разве что… Нет! Сначала – в город, поискать Машу! Раз уж ее «Оку» на шоссе видели.
Черт! Погруженный в невеселые мысли, Ратников и не заметил, как наехал на что‑то острое… Старая борона, господи! Лежит себе, зараза, в кусточках, зубьями кверху… Паразиты, это ж надо так положить! Хотя кто ее положил‑то – так, выкинули, да в свое время в скупку не сдали… вот сейчас, верно, сдадут, отвезут Кумовкину. Да уж, чего ругаться? Если беспристрастно рассудить, так Миша сам виноват – тут ведь отродясь никто не ездил, это Ратников вот решил дорожку спрямить… Спрямил, блин! Теперь возись…
Михаил выпрыгнул из машины и громко выматерился: два колеса сразу! Ну, кого теперь ругать‑то? Себя. Сняв запаску, Миша почесал голову, соображая, где взять еще одно колесо? Вообще‑то – много у кого можно, УАЗ – не «Хаммер» – птица не редкая. У Брыкина есть, бригадира бывшего, у главы волости… у того, правда, старый, не на ходу, ну так тем и лучше… У него и спросить! Хорошо хоть дождик закончился – солнышко выглянуло, красота! Не шибко тут и делов – пару колес поменять, чего уж.
Кто‑то подъехал, остановился рядом. Бело‑синяя «нива» по самые «уши» в грязи! Димыч!
– Что, вернулся уже?
– Так а чего мне? Я ж взад‑вперед… Хотел в магазин напрямки, гляжу – ты гут копаешься. Случилось что?
– Да колеса…
– Ой‑ой‑ой! – подойдя к «уазику», участковый сочувственно поцокал языком. – Сразу оба… А еще хотел тут проехать! Сейчас бы тоже вот так стоял, чесал шею…
– Слышь, Димыч, – быстро сообразил Михаил. – Ты меня в волость не подбросишь? У Михалыча вроде «уазик» есть…
– А, ты насчет колеса? Так легко… Хотя постой‑ка! Михалыч еще с утра в город уехал, к вечеру только будет. Мне как раз навстречу попал, утром еще. С ним этот еще был, Брыкин, бригадир бывший…
– Черт!!! Придется до вечера тут сидеть… тоже ведь в город хотел.
– В город? – Димыч вдруг расхохотался. – Так садись, поедем! Мне тоже нужно – туда‑сюда – горящие материалы сдать да очередной втык получить… Да ты не переживай, к вечеру тут будем, возьмем у Михалыча колеса, поставим… А в городе в отдел заедем, про «Оку» твою спросим. Может, патруль ее где и видал?
Ратников немного подумал и махнул рукой:
– А, поехали, и то дело!
Махнув рукой, уселся в «ниву». Участковый запустил двигатель…

По пути Димыч что‑то весело болтал, рассказывал, Миша не слушал, потрясенный всем случившимся – таинственным исчезновением Маши, смертью Темы. Мимо тянулись угрюмые ели, сосняки, березовые рощицы, потом пошли поля, луга, перелески, побежало под колесами «нивы» асфальтовое шоссе… Заехали на заправку. Михаил поинтересовался, не видал ли кто синюю «Оку». Нет, точно сказать не могли – тут за день столько машин проезжало, что поди‑ка, упомни. Тем более – какую‑то гам «Оку». Нет, не видели…
Поехали дальше, вот уже показался и город, приземистые древние стены, сверкнула на солнце излучина реки. Люди… машины… светофоры… Миша не обращал на все это никакого внимания, не больше, чем до того на елки и сосны. А Димыч все болтал… похоже, что сам с собою.
Подъехав к отделу милиции – двухэтажному зданию с синей вывеской над входом, – остановились.
– Ты, Миш, посиди пока тут, а я спрошу…
Участковый убежал, здороваясь на ходу со знакомыми… отсутствовал, правда, недолго, выскочил, улыбаясь:
– Видали твою «Оку»! Или похожую… Она ведь у тебя синяя?
– Ну да! – Михаил почувствовал, как захолонуло сердце.
– У вокзала стоит, слева, у сквера… да там увидишь. Ключи‑то есть с собой?
Ключей‑то как раз и не было, но разве в этом сейчас было дело? Та «Ока» или нет? Поскорее узнать бы!
– Слышь, Димыч… А номер‑то не запомнили?
– Да не запомнили, потому что и не глядели. Инспектор по разбору вчера вечером тещу ездил встречать, как раз там, у скверика, парковался. Он бы про «Оку» и не вспомнил, кабы я не спросил…
Ну, уж это понятно.
– Ты извини, Сергеич, – продолжал участковый, – но у меня дел полно, а до вечера надо бы успеть сладить… На общественном транспорте до вокзала съездишь?
– Да не вопрос! – Ратников хмыкнул.
– Вот и славненько… А я после обеда в морг заеду, к судмедэкспертам, заключение по мальчишке забрать… ну, по тому самоубийце. Так ты, если что, прямо туда подходи, к моргу – оттуда домой и поедем.
– Да я уж тогда на «Оке», наверное…
– Так сам же говорил, что ключей нет… Ладно, побег я.
– Удачи, – махнул рукой Михаил. Димыч на ходу обернулся:
– И тебе! Если что – звони.

Солнышко уже сверкало очень даже нехило, можно сказать – жарило, точнее – парило: недавно прошел дождь, и испарения поднимались к небу голубой прозрачною дымкой. Обогнув клумбу, Ратников вышел на улицу и, увидев неподалеку автобусную остановку, резко прибавил шагу – как раз подходил муниципальный автобус.
– До вокзала доеду?
– Запросто! Он как раз туда и идет.
Отлично.
В салоне было душно до невозможности, не помогали даже открытые люки, да и народу набилось немало – тетки с кошелками, старички‑пенсионеры, дети… Миша был очень рад, когда транспортное средство, наконец добралось до вокзала. Вышел.
– А где тут сквер, не подскажете?
– А вон, где алкоголики…
– Спасибо!
«Алкоголики» – трое небритых личностей, напрочь классические типы – усевшись в тенечке, за кустиками, передавая друг другу бутылку, по очереди потягивали из горла какое‑то пойло. Никакой закуски, кроме собственных засаленных рукавов, у сей троицы, как заметил Ратников, не имелось.
Да уж точно – вполне классическая картина, мужики соображали на троих, используя терминологию хиппи – «дринкали вайн из баттла».
А вот и «Ока»! Миша узнал сразу, даже еще не рассмотрев номер. Бросился… Ну – точно! Она, родимая!
Дернул дверцу… открыта… Если еще и ключи в замке зажигания… нет, нету… А в бардачке? И там ничего… Ага, ну да, конечно – будет тут хоть что‑нибудь в бардачке, магнитолы‑то вон, нету – вытащили! Вообще, надо бы что‑то с машиной делать, разберут ее тут, те же вот алкоголики – запросто. Были бы ключи… впрочем, и так можно… придется ломать, вытаскивать проводки… Да еще вдруг попадешься – документов‑то на «Оку» при себе нет, забыл, не подумал даже… Димыча подключить, вот что! Сейчас у него дела, а ближе к вечеру – сам сказал – в морге будет. Туда и подгрести… Сейчас же…
А что сейчас? «Ока» – вот она, но говорить, увы, машина не умеет и о судьбе Маши ничего не расскажет. Надо бы поспрошать местных… хоть вон ту алкогольную братию, пока те не слишком‑то упились. А что? Вид у Михаила вполне подходящий – голова лохматая, рожа выбрита кое‑как – хоть сейчас на стенд: «Их разыскивает милиция». Рубаха только слишком приличная… и джинсы… Но это ничего, это дело поправимое! Сейчас…
Оглядевшись по сторонам, Ратников вышел из машины и, аккуратно захлопнув дверцу, зашагал к скверу. Не к тем кусточкам, за которыми вольготно расположились алкаши, а в противоположную сторону – к клумбе. Снова огляделся, нагнулся… испачкал джинсы и рубаху мокрой землей, подумав, надорвал рукав, и, спрятав в карман джинсов часы, в таком, слегка богемном виде направился к выпивающим.
В уютном скверике одуряюще пели соловьи, с клумбы сладко пахло цветами, почему‑то розами, хотя там вроде как росли флоксы или что‑то типа того, в садовых растениях Ратников не очень‑то разбирался.
Ага! Вот откуда запах – куст шиповника! Ну да, ну да…
Обойдя куст, Михаил подошел к алкоголикам:
– Здорово, земляки!
– Здоровей видали, – сняв кепочку, неприязненно покосился на Мишу один из выпивох – невзрачный гнилозубый мужичонка в старом, залатанном пиджачке и спортивных штанишках. – Чего надо?
– Червонец дайте, а?
– Ха! – от подобной наглости сразу же передернуло всех троих. – Мужик! А в рот тебе не плюнуть?
– Если только – жеваной морковкой… Не, земляки, я же не просто так. Не халявщик я – партнер! – Ратников приосанился и громко шмыгнул носом. – На спиртягу‑то есть… да по такой жаре спирт хлебать – ну его на хрен, так и кони двинуть недолго. Водка – дорогая, зараза, а вот портвешок… видел тут в магазине, ноль семь – тридцать пять рублей!
– Тридцать пять рублей? О, дает! – искренне удивился гнилозубый. – Мы что, тут, Абрамовичи, что ли – такой дорогущий портвейн брать? Можно и дешевле… если знать, где брать, конечно…
– А вы знаете?
– Ха!
– Так пошли! Если чирик добавите, так, может и две бутылки возьмем.
Взяли одну. И еще – неподалеку, в аптеке – фуфырик настойки овса. Назад, в скверик, возвращались уже друзьями, а как же!
От овса Ратников отказался, а вот портвейн залудил первым – да почти полбутылки, брезговал после других, таких вот.
Выждав удачный момент, кивнул на «Оку»:
– Чего мужички, вижу, не заперта машиненка‑то?
– Да мы уж с нее маг… Ой… Навалите‑ка овсеца, ребята! Ох… хор‑рошо!
– Так, ничья говорю, машинка‑то? – Миша направлял разговор в нужное русло. – И давно тут стоит?
– Э, Миха! Да с чего ты взял, что ничья‑то? – прищурился гнилозубый, звали его, кстати, Витек, остальные двое были Леха с Миколой. – Мы, конечно, ночкой‑то пошустрили, но… надо бы отсюда рвать, а то, не ровен час, хозяин вернется…
– А что, там не женщина за рулем была?
– Не… хы… не женщина. Мужик какой‑то… он потом в эту, крутую тачку сел… старинную навроде…
– Чего, «Оку» здесь бросил и в другую тачку сел? Быть такого не может!
– Да ты не возникай, Миха. Именно так все и было… Леха, скажи!
Увы, к уже сказанному Витьком Леха ничего добавить не смог, ибо уже храпел, откинувшись навзничь. Эк, развезло‑то с овса!
– А что за тачка‑то была… крутая?
– Так я ж и говорю – старинная. Ну, как это, в фильмах показывают… про Штирлица да про немцев…
– Про немцев… – Михаил хмыкнул. – Это такая желтая с синим, что ли? Видал!
– Ментовский «луноход» ты видал! – Витек и еще не впавший в полную прострацию Микола громко заржали. – А та тачка совсем другого цвета была – красная с белым! Как «скорая», хы‑ы…
Сказал – и вырубился, упав в траву. Туда же повалился и Микола.
– Во дают! – с досадою сплюнул Ратников. – Богатыри, не мы… Впрочем, черт с ними. Похоже, эти сказали все.

Со вздохом пройдя мимо «Оки», Миша привел себя в более‑менее приличный вид, вернул из кармана на руку часы и, взглянув на стрелки, присвистнул: пора было уже двигать к моргу!
Туда и направился, спросив дорогу по очереди у трех граждан. Первая – немолодая, замученная жизнью и бытом женщина – в ужасе отшатнулась, вторая – помоложе – недоуменно пожала плечами, зато третий – ушлый старичок‑доминошник в летней старомодной шляпе и коротких брючках со стрелочками, охотно подсказал и даже вызвался было проводить: «Я, молодой человек, всю жизнь в медицине отработал!» Ратников поспешно отказался:
– Спасибо, отец, дальше я уж как‑нибудь сам.
Старичок лишь с некоторой обидою пожал плечами – ну, сам так сам.

Больничный комплекс Михаил отыскал сразу, а вот морг… Тут, оказывается, их было два – морга. Один – новый, другой соответственно – старый, и все их путали, даже явные медики, люди в белых халатах.
День между тем уже явно клонился к вечеру, вообще, время пролетело как‑то незаметно, Миша даже не мог понять – а как вообще так произошло? Вот, только что был день, а вот уже – вечер, и солнце уже скрылось за крышами домов, а бледная луна повисла над старой поликлиникой с обшарпанным крыльцом и покосившимися фонарными столбами. На крыльце сидели бродячие коты самого потасканного и облезлого вида и, щурясь, смотрели на последних, покидающих медицинское учреждение пациентов.
Подходя к моргу, Михаил, как научили, обогнул его слева и, зайдя с противоположной от обычного, предназначенного для торжественного выноса покойных входа, очутился перед замызганной дверью с табличкой «Бюро судебно‑медицинской экспертизы». Рядом, напротив крыльца, словно ожидающий хозяина верный конь, притулилась знакомая «нива».
Ну наконец‑то! Ратников уже взялся за ручку, но вдруг застыл. Из глубин морга явственно доносилась песня! Что‑то типа «Скакал казак через долину» или «Ромашки спрятались, поникли лютики». Нет, все же это был «Батяня‑комбат»!
Миша с осуждением покачал головой: ишь ты, затейливо люди отдыхают – еще и рабочий день едва закончился, а они уже дошли до песенной стадии. Впрочем, может быть, у них, у медиков, именно так и принято?
Ратников вошел в коридор, гулкий и темный, и громко позвал:
– Эй, есть здесь кто‑нибудь?
– Нет, тут никого нет! – с веселым смехом откликнулись из‑за выкрашенной белой краской двери. – А вам кого надо‑то?
– Да мне бы участкового… Вроде машина стоит.
– А! – дверь распахнулась и в коридор выбежал Димыч.
Без галстука, в расстегнутой рубахе, красный.
– Заехал вот, за бумагами… А тут у них праздник! Григорьичу день рождения, главному. Неудобно отказываться.
– Дима, кто там? – закончив петь, гулко спросили из‑за двери.
Такое впечатление, что прямо из прозекторской.
– Это приятель мой… заехал. Хороший человек.
– Так раз хороший человек, пусть заходит! Чего на пороге стоять?
– Пошли, Сергеич, а? – участковый умоляюще сложил на груди руки. – Посидим чуть‑чуть и… Очень уж мне не хочется их обижать… да и вообще…
– Вот‑вот, не надо нас обижать, Дима! Так вы идете там или нет?
Ратников ухмыльнулся и махнул рукой:
– Ладно, пошли, коли зовут. Посидим немного… «Оку»‑то я отыскал, теперь на ней и поеду, тебя вот сопроводить просил бы – не захватил документов.
– Ничего! – довольно улыбнулся Димыч. – Не переживай, сопровожду… сопроводю… сопрово… В общем – поедем.
– Ну, тогда веди к столу… Харон, блин!
– Идем, идем, Сергеич, люди тут замечательные собрались, сам увидишь…
– Да я уж чувствую… Ну и запах здесь!
– Формалин… наверное… – перед самой дверью, участковый вдруг резко остановился. – Один вопрос. Сергеич – ты как к трупам относишься?
– В смысле – к каким трупам? – Михаил несколько опешил.
Димыч пожал плечами:
– К обычным, мертвым трупам.
– А‑а‑а… а я думал – к живым. Ты чего спрашиваешь‑то?
– Да они там, за прозекторской, в кондейке засели…
– Кто засел – трупы?
– Да какие трупы – врачи! Григорьич, патологоанатом, ну, у кого день рождения, и прочий весь персонал… Там нам мимо трупов идти… Ничего?
– Да ничего, – Ратников пожал плечами. – Мне как‑то до лампочки.
– Вот‑вот, и мне до лампочки… я ж участковый… Пошли!
Димыч дернул дверь… Резко пахнуло формалином. В прозекторской стояли обитые железом столы, на двух из которых лежали уже препарированные трупы… в одном из них Михаил с ужасом узнал Артема… Маленький, голый, со вскрытой грудной клеткой и желудком, с аккуратно спиленной специальной дисковой пилкой верхней частью черепа. Понятно – взяли на исследование мозг.
– Сергеич, ты что встал?
– А чего с этим‑то не закончили?
– Как раз и закончили – только зашить осталось.
– И что, уже заключение есть?
– Конечно! За ним и приехал. Да ты заходи, заходи, не стесняйся… Вот! Прошу любить и жаловать, мой друг – Михаил Сергеевич, частный предприниматель…
Ратников улыбнулся:
– Можно просто – Миша.
– Ну, тогда за знакомство! Давайте, давайте, по чарочке…
В кондейке был накрыт стол. Аккуратно порезанная – явно женской рукой – колбаска, банка огурчиков, даже чугунок с вареной, густо посыпанной укропом картошечкой. А еще – зеленый лук, огурчики‑помидорчики, хлебушек – тоже не накромсанный кое‑как. Только водки не было, а была какая‑то колба… Ясно – спирт. Все‑таки медики.
Командовал парадом именинник, Григорьич – седенький, с небольшой чеховской бородкой и усиками, мужичок в распахнутом белом халате, в компании, кроме еще двух мужчин – участкового Димыча и смешливого молодого парня‑интерна, сидели и две женщины, вернее сказать – весьма симпатичные девушки‑медсестры, темненькая и беленькая. Темненькую звали Верой, а блондиночку – Таней. Или наоборот, Ратников плохо запоминал имена.
– Ну, за именинника!
Тостующий интерн – звали его Игорем – лихо махнул стопку и закашлялся.
– Ну‑ну, Игорек! – патологоанатом заботливо похлопал его по спине. – Не надо так спешить – сегодня мы никуда не торопимся, верно, девочки?
Медсестры весело засмеялись. Неплохие девчонки. И стол неплох – покушать есть что. Миша вот только сейчас почувствовал, как сильно проголодался. Что он сегодня ел‑то?
– Вы закусывайте, закусывайте, молодой человек! Картошечку вот берите, помидорчики. Хорошие, грунтовые – зять из Ростова привез.
– Спасибо! – Миша охотно захрустел огурцом, добрался и до картошечки, и до помидорчиков, и до колбаски, причем лежащие за перегородкой трупы его ничуть не смущали… как и всех здесь сидевших. Но у этих‑то все было профессиональное, а Михаил просто такого за свою жизнь навидался, что… Что вряд ли его могло хоть что‑то сильно смутить. Тем более, покойники не кусались, по крайней мере – пока.
Снова выпили, правда, больше уже не пели, разговор, как это обычно в подобных узкопрофессиональных компаниях и бывает, зашел на специализированные темы, быстро перескочив на коллег…
Хотя участковый сделал попытку его прервать:
– Николай Григорьич! А помните, вы мне как‑то обещали реберный нож подарить?
– Обещал – подарю. Только не сегодня, лень искать‑то! Приедешь еще, так напомни… Ты заключение‑то по отравленцу взял?
– Взял, взял.
– Вот тоже – странный случай.
Ратников тут же насторожился:
– Почему странный?
– Да потому, – Николай Григорьич вдруг усмехнулся. – С одной стороны – да, типичное отравление. Передозировка снотворного, но с другой… Таблеток у него в желудке не так уж и много. Только перед этим ему укол сделали – тоже снотворное. А он еще таблеток добавил – вот и… Медсестре их надо на вид поставить – пущай получше за лекарствами смотрит.
– Что же? – встрепенулся участковый. – Это со стороны медсестры преступная халатность, что ли?
– А докажешь? – ухмыльнулся эксперт.
Димыч поник головой.
– Вот то‑то же! Да и не будет здесь никакой халатности – кто его знает, где этот парень таблетки взял? Мог ведь и в аптеке купить…
– Да нет там аптеки!
– Или спросил у кого‑нибудь…
– Не, вообще, Алия, медсестра тамошняя, женщина дотошная, – вступила в беседу блондинка. – Уж так она там все поставила – не придерешься. Иногда и чего не очень надо – делает!
– Как это – чего не очень надо? – Михаил поставил на стол недопитую до конца стопку.
– Ну вот, недавно кровь в лабораторию к нам прислала, четыре пробирки – определить группу. У них же там такой контингент, знаете… Вот, видать, и не было указано в карточках. Другая бы подождала до осени, а эта, видишь ты, не стала… Не поленилась, пробы взяла – дотошная!
Димыч вышел отлить, за ним на улицу потянулись курящие.
Михаил не спешил. Лишь потряс головой. Кровь! Снова кровь. Кровь на анализ, на группу…
– Еще позвонила, попросила побыстрее сделать, сообщить.
– А случайно не помните, чья именно кровь‑то? – быстро спросил Ратников, покосившись на дверь – не вернулись бы все раньше времени, зачем их посвящать в… в черт знает что! Особенно – участкового. Пока ведь никаких зацепок, ничего конкретного.
– Да не помню, конечно… – блондинка задумалась, с явным интересом посматривая на Мишу. – Группы помню хорошо, там двое парней – у одного первая положительная, у другого – тоже положительная, но – третья… и две девчонки – у этих обеих – вторая. А кто там конкретно… Вообще‑то я на память не жалуюсь… Вот если бы вы фамилии назвали, тогда, может быть…
Ратников быстро вытащил из кармана листочки с информацией о двух побегушниках, протянул…
– Артюхов… Евсеев… – пробормотала про себя медсестра. И вдруг улыбнулась: – Эти!

Глава 11
Лето. Окрестности Чудского озера
ГРУППА КРОВИ

Группа крови на рукаве,
Мой порядковый номер на рукаве,
Пожелай мне удачи в бою…
Виктор Цой. «Кино»

Как нарочно, день похорон выдался замечательным – теплым, но не знойным, со свежим, дующим с озера ветерком и ярким солнцем. В высоком голубом небе величаво проплывали белые, словно манная каша, облака, гуртовались, сбивались в кучи, быстро разносимые ветром.
Тему хоронили на местном кладбище, что располагалось километрах в двух от поселка, в сторону пилорамы и скупки Узбека, как раз по дороге к озеру. Высокие, рвущиеся к небу сосны, покосившаяся, а местами и просто отсутствующая ограда, нестройные ряды могил с разномастными памятниками – крестики, пирамидки со звездами, солидные гранитные постаменты с выбитыми золочеными буквами. Постаментов, впрочем, было мало, все больше железные, сваренные на скорую руку, крестики.
Вокруг кладбища и между могилок рвались к небу могучие корабельные сосны, шумели вершинами, перебивая довольное карканье воронья, всегда жировавшего во время религиозных праздников и поминок.
В последний путь несчастного паренька провожало не так уж много народу, честно сказать – и совсем мало. Директор детского дома Иван Андреевич Сидоров, медсестра Алия – знойная брюнетка с большой грудью и чуть заметным пушком на верхней губе, – пара старших воспитанниц – чтоб не было совсем уж убого, трое местных бичей – землекопы – ну и Ратников заглянул, опоздал, правда, поздно узнал, и, когда приехал, уже зарывали. Да уж, и денек сегодня! Недаром – тринадцатое число…
Бросив машину внизу, на дороге, рядом с желтым «детским» автобусом, как видно, выпрошенным по такому случаю в районо, Михаил все же успел кинуть на гроб земельки. Потом уж поздоровался со всеми, кивнул, отошел в сторонку наблюдая, как бичи, среди которых был и пресловутый Леха Афоничев, Афоня, не так давно раздетый Олексой, сноровисто закапывают могилку землей.
Девчонки уже перестали плакать и о чем‑то шептались… Вот и совсем отошли, закурили. Директор и медсестра деловито суетились с бутербродами и водкой, на которую уже давно поглядывали трудившиеся ударными темпами гопники. Водка была плохая, паленая, та самая дешевка, что продавалась в лабазе Капустихи по цене сорок девять рублей за пол‑литра. Ратников даже знал, в какой баньке ее катали. Димыч говорил как‑то.
Вот кто‑то – медсестра! – пролила водку мимо стакана, засмеялась… улыбнулся и директор, что‑то сказал, погладив женщину по руке… Этак вот погладил, тоже нехорошо, неуместно, тем более здесь, сейчас, на кладбище – уж больно похотливо все выглядело. Впрочем, черт с ними. Кому какое дело‑то до чужой личной жизни? Никому – верно. А особо психопатические личности, одержимые зудом нездорового любопытства, пущай ток‑шоу «Пусть говорят» смотрят.
Миша подошел к девчонкам и тихонько спросил про Тему: мол, как хоть все произошло‑то?
– Да как громом! – выбросив окурок, откликнулась одна, стройненькая такая блондиночка с простоватым круглым лицом. – Целый день веселый бегал, ну, Артем‑то… И вот…
– А вообще‑то нам запрещено с незнакомыми взрослыми разговаривать, – вмешалась другая, тоже светленькая, но полная, если не сказать – толстенькая – с упитанно‑добродушным лицом. – Директор строго‑настрого наказал!
– Ну, правильно, – Ратников пожал плечами и подошел к могиле, которую как раз уже зарывали. Помог воткнуть крест, запоздало сожалея, что не успел купить венок. Ничего… еще будет время сюда наведаться, как следует помянуть…
– Давайте, мужики, подходите, – громко позвал директор.
Бичи оживились, побросали лопаты, однако вели себя скромно, даже с достоинством, вполне сообразуясь с моментом.
– Ну, пусть земля ему…
Выпили. Иван Андреевич водрузил на крест аляповатый венок, почему‑то с желтой лентой, по которой шли кривоватые буквицы «от детского дома №…». Сами, что ли, писали? Наверное. Экономил на всем – и это тоже было неприятно. И еще… Артем ведь был крещеный, а тут… Даже батюшку не позвали, зарыли как собаку – водку вот теперь пьют, смеются, Андреич медсестру свою уже открыто лапает. Тоже еще, козлик…
Кстати, насчет священника… Нужно будет поговорить с отцом Александром. Да‑да, обязательно поговорить, и в самое ближайшее время.
Ратников не стал больше пить, уехал, по пути соображая, что делать дальше? Все почему‑то не давала покоя полученная в морге информация. Об анализах на группу крови. И в самом деле – почему так срочно‑то? Еще и там, в том времени, в тевтонском бурге, тоже ведь брали кровь. Тоже – на группу?
Ощущение какой‑то нехорошей зловещей тайны не оставляло его ни на минуту. Тот же Артем… Может, он не сам, может… Прикоснулся невзначай к этой вот тайне и… Почему бы и нет?
Нет! Сколько можно‑то?
Резко остановив машину, Михаил спустился к ручью, ополоснул холодной водицей лицо и шею. Господи! Да что за бред‑то в голову лезет? Ну, отправила Алия эта кровь парней на группу – так на то она и медсестра, чтоб о здоровье подопечных заботиться, а Тема… тут уж, как ни крути… Мог! Вполне мог. И то, что он целый день веселый пробегал, ничего особо не значит. Дети, они ведь такие, в эмоциональном состоянии неустойчивые… то смеются, то сразу плачут. Нет, вряд ли Артем кому‑то был нужен… да и по похоронам этим видно – никому!
Зарыли и забыли. Даже за могилкой наверняка ухаживать будет некому… ну разве что самому Мише… и Маше. Вот кого искать надо, искать!
Итак, что есть‑то? Надпись на фотографии – «Артему!!!» – ну, у того теперь не спросишь… Брошенная у железнодорожного вокзала «Ока»… Хотели запутать следы? Типа Маша куда‑то срочно уехала… Хм… дурацкий ход, как есть – дурацкий…
Красно‑белый «мерс»! Мужик еще в нем такой сидел, в старомодной шляпе «борсалино», с рыбьим холодным взглядом… Неприятный тип! Вот его бы и прижать, попросить Димыча, а если что, вызвать из Питера «тяжелую артиллерию» – старшего опера Ваську Ганзеева, знаменитого Веселого Ганса. Да, Ганс сразу врубится в ситуацию, уж не откажет. Позвонить… и срочно!
Миша поднялся на горку – там, с горки, брало – вытащил телефон… Слава богу, отозвались!
– Здорово, Ганс! Да я понимаю, что здоровей видали… Тут такое дело… Ты сейчас можешь разговаривать? Тогда слушай, что не поймешь – спроси…

Веселый Ганс все понял. Ну или почти все. Что не понял, можно было рассказать и потом, как приедет, а приехать он обещал быстро, на той неделе – как раз в отгулы… Ну, вот и хорошо, вот и славненько! Уж с таким опытным опером, как Вася, поиски куда быстрее пойдут.
Так… время сейчас… Миша взглянул на телефон… кто‑то звонил. Ну да – один пропущенный звонок… Кто?
Максик. Максим Гордеев, тот самый молодой человек лет четырнадцати, с которым в прошлом году шастали по тевтонским да псковским землям. Тот, кто знает… кто был… Тоже неплохая поддержка! Лишняя пара зорких глаз, быстрых ног… да и не дурак Максим, не дурак… Вот его и зарядить выспрашивать у детишек про Тему… Может, кто‑то видел, как они с Машей общались, может, даже слышал – о чем? Да уж, с этим делом подросток куда лучше справится, все же подозрительно выглядит, когда взрослый дядька пристает с непонятными расспросами к детям, да и не все дети взрослому – тем более незнакомому или плохо знакомому, скажут, далеко не все.
Михаил улыбнулся…
– Здорово, Максюта! Смотрю, звонил… Да ничего живу, так себе… Сюда приезжаешь? Отлично! Дело к тебе есть… Какое – потом расскажу, при встрече… Вечерним автобусом? Понял… Пока.

До вечера Ратников четко наметил, что поручить Максу, а что оставить себе… вместе с Васей Ганзеевым. Подкрепился, наскоро похлебав все тех же Машиных щей – не съел и тарелки, ну не было совсем аппетита! Забрался в машину, поехал, остановился напротив автобусной остановки, в тени. Ждал на удивление недолго – обычно всегда солидно опаздывавший автобус на этот раз приехал вовремя, и даже чуть раньше. Старый чадящий «Икарус», красно‑белый… как «мерс»!
Максик за год не изменился – все такой же смешливый, лохматый, с непокорными темно‑русыми прядями, во всегдашних своих белых пижонских шортах и черной маечке «Чилдрен Оф Бодом». С сумкой через плечо.
Ага, вот встал, оглядывается. Ратников посигналил. Ага! Пошел!
Все ж таки он вытянулся, ну да, вытянулся, за год‑то… можно даже сказать – возмужал.
– Здрасьте, дядя Миша!
– Привет, привет. Ты чего, Максюта, такой потный?
– Так жарко ж в автобусе. Пекло просто какое‑то! А я в лагерь ездил, в Анапу, здорово!
Михаил засмеялся:
– Вижу, вижу – обгорел, как черт!
– Не видели вы, дядя Миша, как обгорают… Маша‑то где? В магазине?
Ратников опустил глаза:
– А нету Маши, Максюта. Пропала.
– Как пропала?! – подросток ошарашенно захлопал глазами.
– Да так… была и нету. Я вот думаю – не туда ли ушла?
Туда… обоим было ясно – куда.
– Так она, что, собиралась?
– Как раз и нет! В этом все дело… Я вот даже думаю – не увели ли?
А еще Миша думал, что супруги его может уже не быть и в живых. Но гнал от себя подобные мысли. Надеялся… А надежда, как известно, умирает последней…
– Маша о чем‑то таком говорила с мальчишкой одним, детдомовским… только вот тот умер, схоронили сегодня. Так что не расскажет теперь ничего.
– Умер?! Господи… – Максим сглотнул слюну. – Ну и дела здесь…
– Я вот что думаю, Макс… Кто‑то ведь из ребят, детдомовских да с площадки летней, мог ведь и… кому‑то Артем мог сказать…
– Артем?
– Парнишка тот… увы, ныне покойный… И вот о чем я тебя. Максюта, хочу попросить… Поговорил бы ты с ними… ну со всеми этими детишками… у детдомовского лагеря пошатайся… они, кстати, еще и тайком на танцы ползают. В общем, тебе сподручней, чем мне… Понял, о чем спрашивать‑то? Только так, невзначай… Поможешь?
– О чем разговор, дядя Миша! Да я ради вас… ради Маши… Эх, да вы не переживайте так. Найдется она, обязательно найдется!

В общем‑то основную работу Максик и сделал, уже на следующее утро явился докладывать – приехал на усадьбу на старом, на ладан дышавшем «Восходе». Ратников еще издали услыхал треск, приглушил выставленный на подоконник магнитофон – слушал старые альбомы «Кино», сборник, музыка Мише думать помогала – выглянул за ворота:
– Здоров будь, Максюта. Ну, что скажешь?
Судя по хитрому виду парня, кое‑что тот все‑таки выяснил. Но начал издалека.
Даже немножко подпел Цою:
– Следи за собой, будь осторожен…
Ратников хмыкнул: ишь ты, знал ведь откуда‑то!
– Короче, в детдоме Артема этого и не вспоминает никто, так, погоревали малость.
– Ну да, ну да, – Миша покивал головой. – Он же там новенький, не прижился еще… вот уж точно – не прижился! Эх, что за жизнь такая штука поганая?
– Больше о беглецах говорят, мол, вроде как и не собирались они никуда убегать, наоборот даже – с девчонками‑дачницами замутили, на танцы втихаря бегали, хвастались. Нет, не собирались они рвать – все уверены. И Милка, и Ленка с Катькой…
– Ты что же, всех уже их знаешь? – удивился Ратников.
– Вчера познакомились, в клубе… Веселились.
Михаил сплюнул:
– Веселились они… парня только похоронили. Ну, люди! Ты, не подумай, Макс, это я не в твой адрес.
– Если кто об Артеме и грустит, так это девчонки с площадки. Особенно одна… Светка, – подросток хитровато прищурился и, склонив голову набок, сунул руку в карман. – Они как раз в тот день тусовались, почти до самого вечера. У Светки этой как раз день рождения был… вот он ей и подарил, гм… кое‑что…
Вытащив из кармана руку, Максик раскрыл ладонь… Сверкнули на солнышке бирюзовые осколки стекла… осколки браслетика… такого же, в виде витой змейки, как тот, желтенький.
– Артем Светке сказал – Маша дала. Мол, склеить можно – и будет, как целый. Они еще хотели «Момент» купить, да опоздали – Маши уже в магазине не было.
– Так‑так‑так… – тихо пробормотал Ратников. – Вот оно как, значит…
– И это еще не все! – Максим хохотнул. – Ты еще про красно‑белый «мерседес» спрашивал, старинный… Так та же Светка рассказывала – видела она эту машину, и не раз. Белая, говорит, с красным, старинная…
– Ну, ее многие видели…
– И человека видела. Водителя, в шляпе – больше ничего не запомнила, только шляпу… издалека смотрела, да и недолго.
– Ну, мужика в шляпе я и сам видал. Даже разговаривал как‑то.
Макс снова прищурился:
– А знаете, дядь Миша, что этот, в шляпе, делал? Ни за что не догадаетесь! Рисовал что‑то мелом на старой трансформаторной будке! Ну, у школы которая, где детдомовский лагерь.
– Рисовал?!
– Ну или писал, я не знаю, Светка еще удивилась – вроде такой солидный дядька… А потом, утром, там стерли все – девчонки детдомовские всю стенку отмыли, видать, директор приказал.
– Отмыли…
– Да не особо‑то они и старались, если хорошо присмотреться – заметно все… ну, не все, но большая часть. Я даже на листок все переписал, не поленился, случай уж больно стремный, вообще! Нужен листочек‑то?
– Конечно, нужен! Давай! Ты молодец, Максюта…
Парнишка улыбнулся и, пригладив волосы, подошел к мотоциклу:
– Поеду… Еще, может, кого расспрошу.
– Эй, эй, – Ратников придержал его за локоть. – Ты это… не торопись, притормози пока. А вечерком я тебе разыщу… ну или звякну, лады?
– Лады, дядя Миша! Только вы это… если вдруг Маша придет, мне тоже звякните.
– Само собой, Максим, само собой…
Подросток разбежался, разогнал мотоцикл, завел с толкача и, прыгнув в седло, укатил все с тем же страшным треском. Проводив парня взглядом, Ратников зашел в дом и, расстелив листок на столе, вчитался:

«Ленка + Колька = Любовь до гроба дураки оба»,
«7 + 8 + 6 = X – У»,
«3 + 1 +»,
«Колька дурак»,
«АРИЯ»…

И дальше снова пошли какие‑то арифметические примеры – кто‑то считал в столбик…
– …под светом звезды по имени Солнце… – все так же пел Цой, магнитофон Ратников так и не выключил, правда, и звук не прибавил.
Звезда по имени Солнце… да… Интересно, кто тогда на острове подал знак, где следует искать браслеты? Кто‑то, кто явно помнил песни «Кино». И знал, что Ратников их тоже помнит. Да‑а… Что тут и говорить? Запишем пока в загадки.
А что мог написать на трансформаторной будке мужик в старомодной шляпе? «Колька дурак»? Или производил в столбик личные финансовые подсчеты? Икс от игрека отнимал… вернее – игрек от икса… И эти еще странные цифры – три и один. Три и один… три плюс один плюс… незаконченный какой‑то пример получается.

Группа крови на рукаве,
Мой порядковый номер на рукаве…

Группа… группа крови? Ну да… Ратников хорошо запомнил – у парней‑побегушников первая и третья положительная, у двух девчонок – вторая… Первая и третья… Три и один… Три – плюс, один – плюс… А может, не так все читается? Никакая это не арифметика! Третья – положительная, и первая – положительная… И потом оба парня с нужными группами – пропали… Ай‑ай‑ай…
От подобной догадки у Миши едва волосы дыбом не встали! Вот ведь оно как получается, вот как выходит… Выходит, медсестричка‑то точно при делах, если не сам директор!

Группа крови на рукаве,
Мой порядковый номер на рукаве,
Пожелай мне удачи в бою,
Пожела‑а‑ай мне…

Глава 12
Лето. Окрестности Чудского озера
ЖЕНЩИНА И РОЗЫ

Все будет сведено к чему‑то более банальному, чем сама реальность.
Поль Вен. Как пишут историю.
Опыт эпистемологии

Маша не зря вспомнила про Тему, скорее всего – именно из‑за странного своего подарка – бирюзовых осколочков, как две капли воды похожих на те, коричневато‑желтые. Уж конечно же об их происхождении девушка догадалась, не дура. И вот, когда что‑то такое случилось, произошло, непонятно пока что, но что‑то не очень хорошее, Машенька о своем подарке вспомнила, указала… место, где ее искать? Гм… скорее – путь к нему А для этого указания должны были быть условия, да такие, которые, наверное, можно бы назвать экстремальными – кто‑то входил в дом или подъезжал, и Маша точно знала, что добра от незваного гостя (или гостей) ждать нечего. И не успеть было написать записку, указав все свои подозрения (а, может быть, и специально не писала, боялась, что найдут) вот и сообразила – вытащила из рамки фотку… «Артему!!!»
Значит, Артем тоже знал что‑то… и тогда его самоубийство – очень даже странное, быть может, это и не самоубийство вовсе. Медсестра сделала укол… потом – таблетки… Одно снотворное на другое и… Нет, с этим делом все до конца не ясно! И еще – побегушники… группа крови, написанная пижоном с ретро‑«мерса» на старой трансформаторной будке.
Что‑то такое несчастный мальчишка знал, это точно. И хотел склеить браслетик, бирюзовый, с синеватым отливом, подарить Светке… Такой же браслетик имелся сейчас и у Миши. Витой, в виде змейки с рубиновыми глазками.
Почему бирюзовый, а не коричнево‑желтенький? Да потому что это совсем другой ключ, ключ к дверям, которые ведут вовсе не в Средневековье, а… совсем в иную эпоху! Вот хоть взять Кнута – парабеллум, пиджак по моде тридцатых, немецкий модный журнал… опять же – за тридцать шестой год. Тридцать шестой… или чуть позже. Скорее всего, это время – незадолго до Второй мировой войны… Иначе бы Кнут вполне мог обзавестись и более серьезным оружием. Мог… А мог и не обзавестись, всяко бывает. Но если допустить конец тридцатых… Кстати, и те парни‑поджигатели, что общались с кем‑то на борту «Гермеса» – самоходной баржи Николая «Узбека» Кумовкина, они ведь тоже были одеты именно по той, довоенной, моде. И тот флигель, странно проявившийся во время перемещения: портрет какого‑то угрюмого человека с квадратным подбородком, коротко стриженного, патефон с пластинками, картина – стоящий перед окном скрипач. Мазня? Да нет – стиль такой. Явно не соцреализм… постимпрессионизм, скорее. Значит, хозяин флигеля… или просто жилец… человек для своего времени весьма продвинутый – любитель искусств, как же – патефон, пластинки, картина…
Конец тридцатых… Кстати, остров тогда принадлежал Эстонии. Независимой Эстонии. И это плохо, очень плохо. В Средних веках хоть документы не спрашивают, а здесь… Тогда была пограничная зона, как, впрочем, и сейчас. Можно, конечно, нахрапом, но лучше подготовиться, хотя бы чуть‑чуть. Если они – черт знает пока, кто конкретно – Машеньку забрали с собой, а не убили вот прямо здесь, сразу, да еще обставились, запутывая следы, – типа сама уехала, то какое‑то время все‑таки есть. Какое‑то время… Еще бы хорошо и здесь кое‑кого проверить. Как вот только? Да так! Внаглую! Съездить в поселок – там таксофон – позвонить по телефону доверия, инкогнито или вымышленным именем назваться. Сказать… А что сказать‑то? Некую девушку похитили пришельцы из прошлого? М‑да‑а… А тогда про Артема! Дескать, мальчишку убили… И что, хватит доказательств? Да и вообще, по этому делу заключение медэкспертизы имеется, весьма двусмысленное, кстати. И так, и всяк трактовать можно – ну, это уж дело следствия. Хотя… какое следствие? По самоубийству проверку Димыч ведет… Ладно, с ним еще разок потолковать можно. Опять же Ганс должен приехать – оставить ему, на всякий случай, подробную записку о всех своих подозрениях, о всем, что здесь творится, без указания на пришельцев, разумеется – просто бандиты, похищают людей, главный подозреваемый – пижон на красно‑белом «мерсе»… и кто‑то из команды «Гермеса». Об этом и по телефону доверия сообщить – мол, принимают ворованный металл, увозят на барже в Эстонию. Пусть пошерстят, проверят – Коле Узбеку лишняя заморочка, хоть он и не при делах, наверное. А может, и при делах, кто его знает? Димыч когда еще говорил – по всем документам – дела у Кумовкина идут ни шатко, ни валко. Так на какие шиши жирует? Хм… Да ясно на какие – «паленый» лес на пилорамке своей пилит… как и многие прочие.
И тем не менее все это надобно в письме отразить. Эх, самому бы «Гермес» этот проверить, да только как? Да и некогда – Машу искать надо. Что там искать – спасать, вытаскивать!
Ладно. Написав записку Ганзееву, Михаил вложил ее в конверт… подумал и заклеивать не стал, лишь подписал – «Веселому Гансу». Максим Гордеев – подросток воспитанный, чужие письма читать не будет. Впрочем, ему‑то как раз и можно эту записку показать, нужно даже.
Итак, в поселок! Заодно колеса на шиномонтажку отвезти да вернуть председательские – это первое дело. Потом – к Максику, потом… Потом видно будет! Да, позвонить еще, не забыть.

Новенький красный таксофон висел на торцевой стене продмага. Подъехав, Ратников нарочно выждал, когда пройдет народ, затем, сняв трубку, набрал нужный номер и тихонько заговорил нарочито хриплым голосом:
– Эт‑та милиция? Милиция, спрашиваю? Ага… А я, значит, Иван Степаныч Колобков, с поселка Советского дачник. Сообщить хочу! Записываете? Ага… Тут у нас такие дела творятся! На пароходе «Гермес» ворованный металл в Эстонию возят… «Гер‑мес»… Да‑да, именно так. Ах, знаете? Ну, тем лучше… И еще это – в детском лагере здесь детишки убегают, а медсестра их неправильно лечит… И вот еще…
Взгляд Михаила упал на висевший тут же, рядом, плакат, призывающий граждан активно «стучать» на сбытчиков наркоты. Плакат из тех, что вызывают, мягко говоря, недоумение – это что же, получается, опер из отдела по борьбе с наркотиками не знает, что у него на «земле» делается? Или что гораздо хуже – знает, но «в доле»? Как хочешь, так и понимай.
– И вот еще про наркотики… Тут у нас один, на красно‑белом «мерседесе» ездит, старинном… анашу продает, гад! В запасном колесе ее прячет. Записали? Да‑да… Коробкин меня зовут, Степан Иваныч…
Быстренько повесив трубку, Миша откашлялся и, пройдя к оставленному аж за клубом «уазику», поехал на шиномонтажку. Управился быстро: отвез колеса Михалычу, затем вызвонил Максима Гордеева, встретился с ним за клубом, передал письмо:
– Мало ли, я задержусь где, а в гости ко мне приятель приедет. Ты его знаешь – Вася Ганзеев из Питера. Письмецо передай. Сначала и сам прочти, вот прямо сейчас и прочти, чего непонятно – спросишь.
Вытащив записку из конверта, подросток зашевелил губами:
– Не, все понятно. Кумовкина проверить, «Гермес» этот подозрительный… А что за мужик‑то на «мерсе»?
– Да черт его знает… – Михаил пожал плечами. – Не нравится мне этот пижон. Ты вот что, Максюта, ежели увидишь, держись‑ка от него подальше.
Ратников тут же закрыл рот, сообразив, что сморозил глупость. Уж теперь‑то Максик точно «подальше» держатся не будет! Ладно, чего уж.
– Слышь, Макс, у тебя здесь Интернет есть?
– Нету. Я хотел ноутбук взять, да мама…
– Понятно…
– Здесь в библиотеке есть и на почте, только на почте плохой, и все время занято.
– Ясно. Значит, в библиотеке… – Ратников неожиданно улыбнулся. – Вот что, Максюта… У твоей тетушки на чердаке никакого старого хламу нет? Ну, там старые грампластинки, патефон и все такое прочее?
– Самовар есть! – охотно отозвался парнишка. – Старинный, с медалями.
Ратников хмыкнул:
– Ну, самовар – это слишком! А, скажем, старая полевая сумка, ручка с чернильным пером, те же пластинки…
– Спрошу, – серьезно кивнул Максим. – У меня здесь друзей много. Позвоню, как отыщу что‑нибудь… – подросток вдруг задумался, улыбнулся. – Знаете что, дядя Миша? Вы еще у Горелухина спросите, приятеля вашего, у него на чердаке хламу‑у‑у… Племянник евонный рассказывал…
– Не «евонный», а «его», – наставительно поправил Миша. – Ну ищи, Пинкертон. А я – в библиотеку.
– Живут же некоторые! – подросток дурашливо ухмыльнулся. – По библиотекам ходят…

Библиотека располагалась рядом, в клубе – обитая железом дверь, решетки на окнах – первый этаж, как же! Книги‑то, они никому не нужны, но вот компьютер…
Библиотекарша – пожилая, в круглых очках, дама в длинном темно‑сером платье и с прической «мелкий бес» (видно, бывшая учительница) визиту Ратникова не удивилась:
– Интернет? Да‑да, пожалуйста, сейчас включу… А вы у нас записаны?
Миша виновато развел руками:
– Да, к стыду своему – нет.
– А тогда записаться нужно. Паспорт у вас имеется?
– Только права.
– Давайте. А данные паспорта вы мне позже скажете, можете по телефону даже.
– Отлично! Тогда, может быть, вы мне кое‑что подскажете, – Михаил светски улыбнулся, – по части художников.
– Художников? – библиотекарша оторвалась от формуляра и, приподняв рукою очки, радостно округлила глаза. – А кто вас интересует? Кто‑то конкретно?
– Ну… – замялся Миша. – Скорее – стиль…
– Классицизм, реализм, импрессионизм?
– Гм… Наверное – этот последний. Знаете, такой вот портрет… – Ратников прикрыл глаза, стараясь припомнить как можно более точно. – Такой серо‑бело‑коричневый… Скрипач напротив окна. Такой стилизованный, с круглой, как шар, головой, прямоугольными ногами…
– Гм‑гм… Наверное, кто‑то из кубистов. Впрочем, я посмотрю – вы пока вот проходите к компьютеру. Сейчас я включу… Ага…
Настроив «Мегафон‑Интернет», библиотекарша исчезла за полками. Пришли какие‑то умные детишки. Затихли, ушли.
Михаил пробежался по клавишам: Эстония, история развития… Вот!
Выборы в учредительное собрание, земельная реформа… 1919 год – это, пожалуй, не то… Ага! 1934 год. Константин Пятс занял пост премьер‑министра… И портрет! Тот самый мужик! Нет, не скрипач, другой – с квадратным подбородком, угрюмый… Совершил государственный переворот совместно с Йоханом Лайдонером, запретив «Лигу ветеранов» (вапсы). Запрещены все партии, кроме правящей – Исамаалийт – «Союз Отечества». Начавшийся период назвали «эпохой безмолвия» – авторитарное правление триумвирата: Пятс (президент), Лайдонер, Ээнпалу. 1 января 1938 года – Конституция. Эстония – президентская республика. Парламент не собирался. Ограничение прав и свобод, нищета, батрачество, лагеря принудительного труда для безработных…
Пожалуй, и все… Ага, карта. Этот райончик, где остров… уезд Тартумаа… Нет! Рядом – Йыгевамаа.
Вот теперь все. Остальную беллетристику читать некогда.
– Молодой человек!
Ратников быстро оглянулся.
– Кажется, я нашла то, о чем вы спрашивали… Вот, взгляните.
Встав, Михаил посмотрел на репродукцию в открытой на нужной странице книге…
Он! Анри Матисс, «Скрипач у окна»!
– А еще что‑нибудь подобное? И желательно из того же периода.
– Подобное? – библиотекарша задумалась. – Пожалуй, Пикассо, Брак, быть может, Кандинский, Шагал…
– А у вас репродукции есть?
– Разве что‑то в энциклопедиях по искусству… Вы подождите.
«Матисс, „Розовая Обнаженная“, „Одалиска“ – аккуратно записал в блокнотик Ратников. – Жорж Брак, „Дома в Эстоке“, Пикассо, „Женщины, бегущие по пляжу“»…

Все это он потом, вечером, аккуратно переписал дома на вырванный из старой тетради листок. Написал пером, чернилами – их подогнал Максик. И еще – старые заезженные пластинки, целую кучу… И у Горелухина (с чердака) Михаил взял пластинки… и патефон! Красивый, обитый красным панбархатом, выпуска завода имени Молотова! С запасными иглами! Пружину, правда, пришлось заменить – и теперь все работало.
А какие пластинки были! Миша специально старался выбрать немецкие (впрочем, уж какие попались) – оркестры Роберта Ренара, Марека Вебера, Оскара Йоста, Барнабаса фон Гечи…
Завел пружину, поставил танго «Женщина и розы» танц‑оркестра Роберта Ренара. За этой пластинкой последовали и другие – Миша слушал, старательно запоминая мудреные названия и простенькие мелодии. Заслушался «Мою старую клячу» Оскара Йоста, уронил кляксу, пришлось переписывать:

«Матисс, „Одалиска“, Величко, Л‑д, Б‑р Профсоюзов, 14–17 – 500 р., Жорж Брак, „Дома в Эстоке“, Л‑д, Иванеев, Зверинская 21–24 – 750 р., Модильяни, три эскиза, Моск. обл. Аникеева…»

Закончив писать, дождался, когда чернила высохнут и, аккуратно свернув листок вчетверо, убрал в портсигар – старинный, но, увы, не серебряный, тоже изысканный где‑то Максом. А вот черные сатиновые трусы до колен Миша сам прикупил на почте – там торговали всем!
Подумав, Ратников положил в портсигар золотую цепочку и перстень‑печатку. Потом еще раз осмотрел все Машины вещи, вчера еще заметил – нет нитки красных бус, не таких уж Машиных и любимых. Красные бусы… так… Не забыть бы! Не забыть…
К утру Миша управился, немного поспал и поехал к погранцам – к тому самому мздоимцу, толстячку‑капитану… А потом – все по старой схеме: к горелухинской моторке. По пути заглянул на кладбище, к Теме. Постоял, положил цветы… Вздохнул.

До Проклятого острова добрался без приключений: мотор работал ровно, да и путь был знаком. Никакого «Гермеса», да и просто рыбаков, Ратников вблизи островка не встретил, хотя и кружил, всматриваясь в серовато‑синюю озерную гладь. Никого! И славно.
На этот раз наученный горьким опытом Михаил оставил моторку за песчаной косой, в камышах. Подальше от лишних глаз – так, пожалуй что, лучше будет.
Подойдя к самой воде, нагнулся и начисто сбрил усы и бородку прихваченным с собой одноразовым станком. Еще раньше, в поселке, коротко подстригся, памятуя, что в тридцатые годы длинных волос не носили. Да и Кнута помнил – быть может, в таком вот, бритом, виде и не узнает? Хотя, конечно, надежда слабая – средневековые (вообще, все древние) люди отличались редкостной наблюдательностью и памятливостью на лица.
Умывшись, Михаил наскоро выкупался и, прихватив патефон, пару пластинок и портсигар, направился к сгоревшему флигелю. На левой руке его тускло поблескивал бирюзовый браслет…
Молодой человек, конечно, не подходил бы слишком уж близко, но тут нельзя было рисковать – кто знает, на каком расстоянии подействовал бы браслетик? Миша примерно прикинул, откуда появился Кнут, где исчезли парни… В принципе, не так уж и рядом! Вот здесь вот, за пригорком, близ небольшого заливчика, пожалуй, будет в самый раз. Тихо, нет никого. Хотя это здесь нет, а там…
Ну, как говорится, с богом! Вытянув руку, Ратников переломил браслет…

Все так же светило солнце – оранжево‑золотое, закатное, отражавшееся в озерной глади трепещущими лунками света. Все так же тихо было кругом и, казалось, ничего не изменилось, Миша так уж точно ничего такого не почувствовал и даже испугался – неужели не вышло? Правда, тут же успокоился, увидев внезапно выросшую кленовую рощицу, густую траву, прошедший невдалеке, по озеру, белый пароходик с длинной, как у самовара, трубой.
Помахав пароходику рукой, Ратников снова выкупался, завел патефон, поставил пластинку…
Ласково плескались синие волны. В голубом, едва тронутом прозрачной облачностью, небе кричали пронзительно белые чайки, а на песчаной косе громко играло танго «Женщина и розы». Рядом с патефоном, подложив за голову руки, загорал Михаил. Из одежки на нем были одни лишь длинные сатиновые трусы и те – мокрые.

Глава 13
Лето. Чудское озеро
ДВА МЕЛОМАНА

Историческое познание якобы интеллектуально лишь наполовину; в нем есть нечто принципиально субъективное…
Поль Вен. Как пишут историю.
Опыт эпистемологии

Они появились из‑за кустов, окружили – четверо молодых людей в полувоенной форме: сапогах, смешных галифе и фуражках. Ратников заметил их еще издали, однако вида не показал, лишь прикрыл глаза рукою, от солнца якобы.
Подошли. Кто‑то что‑то сказал по‑эстонски. Михаил лениво открыл глаза и, усевшись на песке, улыбнулся:
– Терве!
– Терве, – без тени улыбки отозвался один из парней, постарше других лет, наверное, двадцати трех – двадцати пяти.
И что‑то добавил по‑своему. Ратников добродушно развел руками:
– Не понимаю! Русский я… Вене! Вене! Понял?
– Вы есть откута?
Ага, сообразил наконец по‑русски спросить.
– Оттуда я, – неопределенно махнул рукой Михаил. – С той стороны… бежал.
– Бежаль? Так это по фам стреляли?
Ого! Здесь уже по кому‑то стреляли? Славно.
– Ну, ясно – по мне. Стреляли, да не попали… сперва… Я вот и патефон из лодки вытащил, как вдруг… снова! Пришлось нырять, чтобы не продырявили… Ну, не попали чтобы… Пиджак утопил, сапоги… деньги с документами тоже в пиджаке были…
– Что ж. Пойтемте с нами.
– Охотно! Только – куда? Вы, вообще, кто?
– Там увитите.
Пожав плечами, Миша поднялся и, подхватив под мышку патефон, направился вместе с парнями… к мызе куда же еще‑то?
Новая, нет, все же не такая уж и новая, постройки примерно середины, а то и начала девятнадцатого века мыза производила такое же отталкивающее и неприятное впечатление, как сгоревшая. То ли окна были слишком уж маленькие, да и со ставнями, то ли стены – чересчур мощными, как у средневекового замка, то ли… Была в этом строении какая‑то несуразность, некрасивость, что ли…
А вот сад… Сад совершенно сглаживал первое, довольно‑таки угрюмое впечатление! Аккуратные аллейки, старый дуб, разбитые повсюду разноцветные клумбы, дорожки, посыпанные желтым песком. И флигель! Веселенький такой, выкрашенный ярко‑зеленой краской.
Во флигель они не пошли, обогнув фасад мызы, свернули к пристройке. Там, в полутемном вестибюле, Ратникову и велели ждать, кивнув на большой, обитый темно‑коричневой кожей диван, не очень‑то и мягкий. Ждал Михаил не один, а в компании все тех же парней, старший из которых, прихватив патефон, куда‑то ушел, свернув по коридору налево – по всей видимости, доложить, кому надо.
В вестибюле, в простенке меж узкими окнами, тоже висел портрет того угрюмого мужчины с квадратной челюстью – президента Константина Пятса. Ратников ухмыльнулся – значит, туда и попал. Конец тридцатых!
Парни оказались неразговорчивыми, да Миша у них и не спрашивал ничего – не того полета птицы. Что они могут сказать‑то? Нужно было говорить с более осведомленными людьми. И подобная беседа, по всем признакам, вот‑вот должна была состояться.
– Прохотите! – выглянувший из коридора старшие сделал приглашающий жест.
Михаил с готовностью поднялся с дивана, стоявшие вдоль стен парни пошли вслед за ним.
Голые, выкрашенные темно‑серой краской стены, двери… дубовые, что ли? Одна из них приоткрыта. Туда и вошли.
Ратников зажмурился от хлынувшего прямо в глаза солнца. Помещение оказалось небольшим, но светлым, с высокими, забранными мощными ажурными решетками окнами. Больше всего оно напоминало приемный покой больницы – белые стены, топчаны, какие‑то – тоже белые – шкафчики, большой конторский стол напротив окна. И белая ширма, за которой обычно переодеваются для осмотра.
– Отевайтесь! – усевшись за стол, охранник кивнул на лежавшую на одном из топчанов, слева, пижаму… Ну точно – больница!
– Вижу, вам как раз…
Михаил улыбнулся: ну, вообще‑то да, впору. Правда, штаны чуть коротковаты… зато шлепанцы – в самый раз.
– Садитесь… Расскашите о себе, кратко.
– А чего рассказывать‑то? Родился я в шестнадцатом году, в Санкт‑Петербурге, Петрограде тогда уже… Отец – столяр, мать – домохозяйка, братьев‑сестер нет, не успели родить. Да и отца я не помню – мал был, он на войне и погиб, на империалистической, матушка тоже долго не зажилась – в Гражданскую сгорела от тифа, ну а я… Какое‑то время беспризорничал, потом – нашлись хорошие люди, пригрели…
– Что за люти?
– Считайте, по‑вашему – преступники, – криво ухмыльнулся Миша. – Но от них я тоже сбежал, как подрос. Не люблю никакого давления, знаете ли. Работал в одном тресте, счетоводом…
– Но старые связи остались? – выйдя из‑за ширмы, спросил невысокий чрезвычайно подвижный человек лет пятидесяти, с длинным, лишенным всяких морщин лицом, совершенно ничем не запоминающимся, обычным, и бритой наголо головой. Или незнакомец был просто лысым. В добротном – сером, с искрою – костюме‑тройке, при белой рубашке с вишневого цвета галстуком, заколотом золотой булавкой, в черных, надраенных до блеска башмаках со скрипом, выглядел он, надо признать, вполне авантажно.
Охранник поспешно вскочил со стула.
– Спасибо, Матиас, – занимая место за столом, улыбнулся вошедший. – Теперь же – оставьте нас. На сегодня ваша работа закончена.
– Слушаюсь, господин Лаатс! – по‑военному прищелкнув каблуками, молодой человек вышел за ширму – сразу повеяло сквозняком, видать, там тоже имелась дверь… ну, конечно.
– Возьмите за ширмой стул и присаживайтесь ближе, к столу, – тут же распорядился господин Лаатс. – Вот так… прекрасно!
Он говорил по‑русски легко и свободно, хотя и чувствовался небольшой акцент:
– Ну‑ну, рассказывайте дальше. Как ваше имя, кстати?
– Михаил. Михаил Сергеевич Ратников.
– Значит, счетовод, говорите?
– Да, счетовод… – Ратников потянулся и хмыкнул. – Но вообще‑то я занимаюсь антиквариатом, картинами там и всем прочим… Вы же нашли портсигар, господин Ласт! Там, в патефоне.
– Да, нашел, – кивнул лысый. – Я просто предположил – а зачем брать с собой патефон, нелегально пересекая границу? А действительно, зачем?
– А вот именно для этого и надо! Чтобы пересечь границу… – цинично усмехнувшись, Михаил заложил ногу на ногу. – Кофе не предложите? А то что‑то пить хочется.
– Предложу ужин. Только чуть позже. Так что насчет патефона? К чему?
– Небольшой пикник – лодки, девочки, патефон… Немного проворства и – оп! – я уже в иных водах.
– Не нравятся Советы?
– Достали!!! Они хотят строить светлое будущее, а я – нет. Устал жить в страхе. Да и тучи уже сгустились, еще б немного, и… Хорошо, есть кое‑какие знакомые на границе. Помогли.
– Об этом, если потребуется, напишете подробно, – господин Лаатс ухмыльнулся. – Сейчас же – о портсигаре. Золото – это понятно, но… Что значит эта вымокшая записка… кое‑что я все же смог прочитать… Модильяни, кажется?
– Да, Модильяни, – хитро прищурился Михаил. – Три великолепных эскиза! И не менее великолепные Матисс, Брак, Пикассо! Они есть, есть… их нужно только взять… и не за такую уж большую цену.
– О, Матисс! Пикассо! – собеседник, похоже, пришел в возбуждение: встал, прошелся по комнате, усмехнулся. – Вы хотите сказать, что знаете, у кого и где все это взять?
– Ну конечно! А зачем же тогда я все это записал, позвольте спросить? Знаете, всегда жаловался на память, господин… Лаатс.
– Да, да, вы именно так и можете меня называть. А жаловаться на память в вашем возрасте глупо! – Светло‑серые холодные глаза холеного господина сверлили Мишу насмешливыми недоверчиво‑колючими буравчиками. – И еще глупее – фиксировать на бумаге кое‑какие вещи… Зачем вы все это записали? Память? Хм… А хотите, я вам скажу?
Ратников развел руками:
– Что ж, извольте! Интересно будет послушать.
– Вот‑вот, послушайте, любезный! – Господин Лаатс снова прошелся из угла в угол. – Вы записали все это не просто так, и не в памяти, думается мне, здесь дело. Просто… вы сразу хотели произвести впечатление человека, у которого есть что предложить, так?
– Ну, допустим, так, – неохотно согласился Миша.
– И этот патефон, пластинка с оркестром маэстро Роберта Ренара… Вы знаете, я тоже люблю танцевальные пьесы. Но вам‑то зачем привлекать к себе излишнее внимание, отвечать на лишние вопросы?
– Я просто хочу побыстрее закрепиться здесь, – Ратников с самым серьезным видом посмотрел в лицо собеседнику. – И да – вы правы – привлечь внимание. Только – не эстонских властей, вы уж извините… Есть некоторые страны… страна, которой я симпатизирую и, быть может, вскорости предложу свои скромные услуги…
– Абвер? – жестко перебил господин Лаатс. – А не перебор ли? Мало того что черный антиквар, так еще и шпион? Точнее – навязывающийся в шпионы!
Михаил светски улыбнулся:
– Так я именно этого и хочу – внимания! И прекрасно понимаю, что без помощи… без посторонней помощи никогда не доберусь до всего того, что упомянул в записке. Как вы правильно догадались – специально упомянул. Умный поймет.
– Странный вы человек, – задумчиво промолвил господин Лаатс. – Хотя по здравому размышлению, в таком вашем поведении есть свой резон. Если уж привлечь внимание… Считайте, что вы его привлекли!
– Абвер? – оглянувшись, шепотом спросил молодой человек.
Собеседник лишь усмехнулся:
– Пока – только мое. Но поверьте, и этого уже вполне достаточно… Вы действительно можете… имеете возможности приобрести все указанное?
– Почти все, господин Лаатс. Но придется потрудиться и весьма изрядно.
– Потрудиться… там?
Ратников хохотнул:
– Ну а где же? Правда, если вы или кто‑то другой найдет способ переправить меня обратно… с чистыми документами, разумеется.
– И стоило ради этого так рисковать… ради того, чтобы убраться восвояси?
– Стоило! – кивнув, молодой человек упрямо сжал губы. – Ради того, чтобы потом жить здесь, в Европе. Так сказать, долго, законно и счастливо.
– А вы мне чем‑то импонируете! – немного помолчав, негромко рассмеялся господин Лаатс. – Нет, в самом деле. Ну, в отношении того, чтобы жить в Европе долго и счастливо – это уж пускай будут ваши проблемы, а вот насчет законности… с этим мы, пожалуй, мы вам сможем помочь. В обмен на некоторые услуги.
– Мы – это кто?
– Вам незачем знать. Пока… Уверяю вас, мы здесь – очень влиятельные и весьма небедные люди. Так что все в ваших руках! Хотя конечно же мы должны подумать – в чем вам можно довериться?
– А чем вы рискуете? – быстро поинтересовался Ратников, и господин Лаатс тут же расхохотался:
– Вы правы – ничем! Рискуете только вы… И там, и сейчас – здесь.
– Вот‑вот! А вы разве что потратите на меня некоторую сумму… не такую уж и большую… на советские документы, экипировку и прочее.
– Подумаем, подумаем, – покивал господин Лаатс.
– Доктор Лаатс, – так его назвала заглянувшая в дверь женщина в белом крахмальном халате. Медсестра? Врач?
– Что вы хотели, Марта? – Лаатс что‑то добавил по‑эстонски.
Женщина отозвалась на том же языке, наверное, сообщила что‑то важное – собеседник явно чем‑то озаботился и, посмотрев на Мишу, махнул рукой:
– Сегодня разговор у нас с вами окончен. Вас проводят, подадут ужин. Прошу пока никуда из палаты не выходить. Да вам и не дадут, поймите нас правильно.
– Господин Лаатс!
Доктор недовольно обернулся в дверях:
– Что такое?
– А можно мне принесут патефон? И пластинку?
– Пластинку? Ах да, вы же любите музыку… – Глаза господина Лаатса неожиданно потеплели. – Как вы относитесь к оркестру Бенни де Вайле?
– О! Обожаю!
– Пару грампластинок я сейчас велю принести. Смотрите, не поцарапайте!
– Ну что вы!

«Она не хочет ни цветов, ни шоколада» – именно так в переводе с немецкого называлась пьеса знаменитого танцевального оркестра, как, уходя, не преминул заметить доктор, ни в чем не уступавшего модным английским составам – Гарри Роя, Генри Холла и Джеральдо.
«Sie will nicht blumen und nicht schokolade» оказалась очень приятной и веселой пьесой, джазовой даже, Мише очень понравилась, хоть и слушал он ее первый раз в жизни. Но ставил раз десять подряд, снова и снова…
Палата. Ну да, это и была палата белая, с двумя койками, небольшим, выкрашенным в белый цвет столом и такими же белыми тумбочками. Вполне спартанская обстановка, если не считать патефона с пластинками.
А этот господин Лаатс явно не военный – даже запасные иголки не убрал… А вдруг что?! Иголки‑то, они острые… Доктор! Клиника! Анализ крови! Анализы…
Снова предчувствие чего‑то зловещего, какой‑то гнусной подлости, сдавило Михаилу грудь, как когда‑то.
Маша! Надо искать Машу. Воспользоваться буквально первыми днями – за это время не так уж и просто будет разобраться с тем, что Миша о себе нагородил: спекулянт модными картинами, меломан, набивающийся в шпионы…
Воспользоваться, отыскать браслеты и Машу… и убраться. Черт! А на окнах‑то решетки – ну, вполне можно было ожидать. Хорошо, успел припрятать в кустах парабеллум. Хоть и без патронов, но ведь такие патроны в здешней эпохе не особая проблема найти.
Доев ужин – тушенное с черносливом мясо с овсянкой и овощами и чашка кофе, – Ратников завалился на кровать – думать, что делать дальше. Впрочем, и не только об этом, а, пожалуй, обо всем увиденном…
Доктор. Клиника. Анализы крови – и в прошлом и в будущем. И пропавшие дети…
Нет, отсюда не поставляют наложниц и сексуальных рабов! Сюда, в эту чертову клинику, детей и подростков привозят совсем для другого. Для опытов? Или… для трансплантации органов?! А почему бы и нет?! Последнее даже вернее. И тогда все становится ясно… эти группы крови и пижон на красно‑белом «мерсе». Он что у них, курьер? Такой же, как и Кнут Карасевич? Поставщик «запчастей» клиентам? Да, но из прошлого, похоже, детей поставляет замок‑бург. А Кнут… Кнут тевтонцам конкурент, вот они и пытались его взять, чтобы, так сказать, «самим всем володети». А та убитая стрелою девчонка на острове? Случайная жертва? Просто неудачно попыталась бежать? Да, так, наверное.
Однако что же здесь‑то делать? Неужели эта лысая башка, доктор Лаатс, так и не зайдет? Хм… чтоб меломан да не поговорил с меломаном? Не похвастал записями… в смысле пластинками? Да и картины… Матисс, Брак, Модильяни – на любой вкус. Неужто Ратников так плохо все просчитал… Да нет, вроде все сходится – обитатель флигеля вот этот самый доктор Лаатс и есть!

Доктор зашел‑таки, только уже утром. Усталый, но довольный.
– Извините, дорогой господин Ратникофф, никак не смог к вам вчера заглянуть… ну да ничего! Сегодня устрою выходной, пойдемте прогуляемся, у нас здесь очень красивые места. Исключая саму мызу – она, увы, оскорбляет любой художественный вкус, даже самый неразвитый. Кстати, как вам Бенни де Вайле?
– Я и раньше его обожал… Особенно песню про шоколад.
– А Джеральдо?
– Хм… Гленн Миллер мне нравится больше!
– Но разве можно сравнивать?!
– Вы совершенно правы, дорогой доктор, нельзя, конечно.

Доктор Лаатс (или как там его по‑настоящему звали) взял с собой на прогулку фотоаппарат, замечательную немецкую «Лейку», долгое время выпускавшуюся и в Советском Союзе под именем «ФЭД». Да, этот доктор имел весьма разносторонние увлечения – искусство, легкая музыка, фотография… О обо всем этом болтал без умолку – видно, больше не с кем было. Ну еще бы – какой же коллекционер да не похвастает перед понимающим человеком? На то и рассчитывал Ратников, понимая, что явиться сюда просто так – гиблое дело. Островок маленький, людей – много, не спрячешься. Пришлось вот так, по‑наглому, экстравагантно – в семейных трусах и с патефоном! Местная охрана просто опешила, да и доктор – а, похоже, именно он и был тут за главного – не знал, что и думать. Не знал, пока не разглядел в пришельце «родственную душу» – а уж Миша‑то постарался, чтоб разглядел.
– Знаете, здесь, сразу за мызой, в саду, растет один старый дуб, языческий, вот, право же, языческий – местные эстонцы даже приносят ему жертвы!
– Да что вы говорите! – искренне изумился молодой человек.
– Да‑да, господин Ратников! – господин Лаатс рассмеялся в голос. – Ну, не совсем, конечно, жертвы, но… привязывают к ветвям разноцветные ленточки, приносят цветы, бусы… и, что удивительно – по христианским праздникам! На Рождество, к примеру, на Богоявление. Но и так, без всяких праздников, преподносят. Считается, что божество старого дуба обязательно поможет во всех начинаниях… Вот, кстати, и он – полюбуйтесь!
Дуб был тот самый, с дуплом, высокий, с кряжистым стволом, он ничуть не помолодел с начала двадцать первого века, оставаясь все таким же древним. И в самом деле, у подножия, у могучих корней, лежали уже подвядшие цветы, а на ветвях ветер теребил разноцветные ленточки, раскачивал бусы – янтарные, и даже из яшмы – видно, кто‑то что‑то просил по‑серьезному. Бусы…
Мише вдруг показалось… да нет, не показалось! На нижней ветке, в ряду всех прочих приношений, висела ниточка красных бусин. Те самые, Машины? Или просто похожи, мало ли красных бус?
Ратников подошел поближе, вытянул руку…
– Вот‑вот, так и стойте, друг мой! – доктор уже вытащил из футляра «Лейку». – Именно с таким выражением лица! Внимание, снимаю… Оп!!! Отличный кадр, я вам обязательно подарю фотографию.
А Миша уже поднес к глазам крайнюю в ожерелье бусину… сам ведь и брал когда‑то на оптовой базе, целую кипу привез – желтенькие, сиреневые, голубые… Маше вот красные понравились… эти? Ну да! Вот она, надпись‑то – «Made in China»! В здешние‑то времена Китай еще никакой не поставщик всего и вся.

Глава 14
Июль 1938 года. Чудское озеро
АРИЯ

Пережить ощущения карфагенянина, приносящего в жертву богам своего первенца? …пунийцы были подготовлены своей средой для жертвоприношения первенцев, как мы подготовлены для сбрасывания на людей атомных бомб.
Поль Вен. Как пишут историю.
Опыт эпистемологии

12 июля 1938 года. Именно эту дату Ратников заметил на перекидном календаре во флигеле доктора Лаатса. Да‑да, во флигеле – доктор взял манеру почти каждый вечер приглашать Михаила в гости. Видно было, господин Лаатс (он велел называть себя «просто Отто») совсем одичал здесь, на этом Проклятом острове, на мызе, и был рад каждому свежему человеку, тем более, такому заядлому меломану, как «дорогой Михель» – родственные души все‑таки, как раз тот случай, когда рыбак рыбака видит издалека.
Да, конечно, танцевальную музыку тридцатых годов Ратников не очень‑то хорошо знал, но поддерживал разговор междометиями:
– О! Ах!!! Здорово!
Ну и запоминал – меняя на патефоне пластинки, доктор Отто Лаатс любил разглагольствовать о музыке и о музыкантах:
– Ах, Тино Росси – это что‑то! Этот бархатный тенор, он просто завораживает, вы не находите, Михель?
– Тино – просто потрясающ!
– Совершенно с вами согласен, друг мой!
Вот! Уже – «друг мой»! Так бы и дальше шло…
– А Ренцо Мори с оркестром Дино Оливьери? Вероника, Вероника…
– «Вероника» – замечательная песня! Мне всегда очень нравилась, – вот тут Миша не врал, эту «Веронику» доктор заводил вчера почти целый вечер.
Да что уж, и не надо ему было ничего говорить, достаточно просто слушать, ведь дорогой друг Отто болтал без умолку. А еще все время хвастал пластинками, показывая их, как всякий истинный коллекционер, с непревзойденной гордостью:
– Вот эту я приобрел в Париже, на Елисейских Полях, «Одеон» – прекрасная фирма. А эти вот – «Полидор» и «Колумбия» – в Берлине, а вот то – в Венгрии, в Будапеште. Кстати, в Таллине есть очень неплохой магазин, да и здесь, совсем рядом, в Дерпте – только там надо заказывать. Кстати, есть один местный лавочник… впрочем, он завозит пластинки лишь так, иногда.
– А вы часто заказываете, Отто?
– Увы, друг мой! – доктор с сожалением развел руками. – Я не могу надолго покидать клинику в течение… гм‑гм… определенного времени.
Ага… вот даже как! Интересно, кто ж за ним следит, за этим доктором Отто?
– Что же, вы даже не можете вот так просто взять и уехать?
– Вот именно, не могу!
– Рабство какое‑то! – Ратников возмущенно фыркнул и отвернулся.
– Пусть так… – обиженно отозвался господин Лаатс. – Но очень хорошо оплачиваемое рабство! Мир ведь еще не до конца оправился от кризиса, а тут… Тут – перспективы, тут полный простор для…
Доктор вдруг резко осекся и замолчал – видно, чуть не сболтнул лишнего. Правда, тут же не преминул похвастать:
– Знаете, такого уникального оборудования нет больше нигде в мире! Поверьте, поверьте, я много где успел поработать.
– Но не можете уехать… И предлагаете помощь мне!
– Вы – другое дело! – неожиданно расхохотался господин Лаатс. – Вас ведь никакие контракты не связывают. Вам нужно лишь сорвать куш… и вы согласны делиться, что очень правильно, особенно в вашей ситуации. Не бойтесь, друг мой, в цене я вас не обижу!
– Вы знаете, дорогой Отто, я ведь не столько из‑за денег… – осторожно напомнил молодой человек. – Вернее, не только из‑за них…
– Да, помню, помню, – снова захохотал доктор. – Вам нужна легальность. Но… если вы выполните свои условия, я исполню свое. Документы у вас будут… Как вам Германия?
– Замечательная страна! Но лучше будет Швеция, еще лучше – Штаты или Канада.
– Э‑э, плутишка! Так вы не любите Адольфа Гитлера!
– Не люблю, – честно признался Ратников. – Я уж, извините, достаточно нажился при Сталине, чтобы менять одного диктатора на другого.
– Эк как вас понесло! Германия все же европейская страна, а не дикая Россия… увы, Советский Союз… Ах, Россия, Россия… Я там когда‑то учился, когда еще была империя, государь… Потом работал чуть‑чуть и не так давно. Впрочем, ладно. Штаты, так Штаты… только учтите, документы у вас будут немецкие!
– Но…
– Настоящие, смею вас заверить! О, у меня в Германии влиятельные друзья, очень влиятельные. Доктор Вольфрам Зиверс – заместитель председателя управляющего совета директоров научно‑исследовательского совета рейха! Видите – какая длинная должность. А у другого моего приятеля, доктора Карла Брандта, должность очень короткая… просто – личный врач фюрера. Ха!!!
– Да уж, и друзья у вас! – Ратников покачал головой, как бывший историк он хорошо помнил, что этих обоих – и Брандта, и Зиверса – сразу после войны повесят по приговору Нюрнбергского суда за организацию бесчеловечных исследований на узниках концлагерей.
– Будете кофе? – господин Лаатс снял трубку стоявшего на конторском столе черного телефонного аппарата. – Я сейчас закажу… Конечно, у меня есть и коньяк, хороший французский коньяк, но… Мы его выпьем завтра! Завтра – пятница… очень трудный день. И вместе с тем – радостный.
Доктор потер руки, как показалось, несколько суетливо, он вообще делал много лишних движений, видать, берег собранность для операций… Для операций? Ну да, он же ведь хирург, наверное…
– Дорогой Отто, а вы кто по профессии? Нет, я понимаю, что врач, но…
– Уж конечно не терапевт! – ухмыльнулся господин Лаатс. – Да хирург же! Хирург, конечно. Вообще, хирургия – это самая важная отрасль медицины, отрасль, без которой просто не может быть никаких прорывов! Впрочем, об этом поговорим потом, завтра… сейчас же – спать, спать! И рад бы посидеть с вами еще, но, увы, завтра я должен быть в форме.
– Ничего не имею против, дорогой господин Лаатс, – Ратников поднялся с кресла и направился к выходу – Завтра так завтра.
– Слушайте, Михель, – недовольно остановил его доктор. – Ну, сколько вас просить, не называйте меня Лаатсом. Зовите – Отто!
– Хорошо, господин… Отто! – светски улыбнувшись, Михаил пожелал новому приятелю спокойной ночи и быстро покинул флигель, чувствуя, как по садовой дорожке, у него за спиной, шагают двое охранников. Все ж таки не доверяли. Точнее, опасались, как бы невольный гость не узнал чего лишнего.
Где‑то в дальнем крыле мызы, вырабатывая электричество, тарахтел дизель. Квадратные фонари на чугунных столбиках освещали все подходы к клинике и аллеи. Все окна в мызе давно погасли, лишь на первом этаже, у входа, горел яркий свет. У закрытых ворот важно прохаживались охранники с крупными овчарками на поводках. Недалеко, на причале, мощный авиационный прожектор время от времени прочесывал узким лучом темные воды озера и ночное небо. Он, казалось, доставал до самой луны, этот чертов прожектор.
Михаил невольно передернул плечами – до чего все здесь напоминало концлагерь. И он, Ратников, здесь, в этом концлагере всего лишь арестант, пусть даже самый привилегированный. Одно пока радовало – бусы! Машенька точно здесь! А значит, рано или поздно Миша до нее доберется – в том никаких сомнений не имелось.

На следующий день, в пятницу, Михаила не выпускали из палаты до самого вечера. Просто начальник охраны – Матиас – зашел и вежливо предупредил, чтоб даже в сад носа не высовывать, да и по коридору – с опаской.
– Расве што по нуште, в упорную, – ухмыльнувшись, издевательски‑шутливо козырнул охранник.
Ну, по нужде так по нужде! Миша сразу туда и отправился, памятуя, что маленькое окошко уборной как раз выходило к торцу и, если высунуть голову, можно было увидеть и все подъезды к зданию. Из окна палаты, увы, виден был лишь задний двор да густые кусты.
А здесь вот, из уборной… из уборной Ратников сразу же заметил вальяжно подкатившее к воротам знакомое авто – тот самый красно‑белый «мерс»! И водитель – пижон в шляпе «борсалино»! Тот самый…
Понятненько – вот, значит, кого тут ждали, вот, кто приезжает по пятницам – и сразу же у хирурга Отто Лаатса начинается работа. Много работы. И много денег.
Вот так же, из уборной, Миша заметил, как «мерседес» уехал. Насколько было видно – пустой, кроме пижона‑водителя, в салоне никого не было. Уехал. Охранники поспешно закрыли ворота. Красно‑белый бок машины блеснул за деревьями… Интересно, а куда тут вообще можно ездить? Островок‑то – раз, два и… Разве что – к причалу. А там – на паром или баржу, до берега не так уж и далеко. И все дороги открыты – Тарту, Таллин, Рига, Берлин!
Доктор зашел часов в пять вечера, уставший – это было видно, но радостный и воодушевленный до такой степени, что даже не мог шутить. Лишь все время восклицал:
– Ах, друг мой, какой был сегодня чудесный день! Поистине чудесный! Идемте же, скорее идемте, вчера я, кажется, обещал вам коньяк?
– Да‑да, вот именно обещали, дорогой Отто! Целый день вас прождал.
– Ну, полноте, полноте, сейчас посидим, выпьем! Кстати, мне сегодня привезли десяток пластинок! Американские – Энрико Мадригуэра, Гай Ломбардо!
– Вообще‑то, в танцевальной музыке я больше предпочитаю англичан…
– Не только вы, друг мой, не только вы. Сие – мировая тенденция!
– Но все равно интересно будет послушать…
– Послушаем! И выпьем! Господи, как я сегодня устал!

Под какое‑то танго – Миша уже запутался в названиях оркестров – приятели ополовинили бутылку коньяка, – как и положено, под лимончик, а затем уж принялись не спеша смаковать. Кстати, в углу комнаты доктора был установлен фотоаппарат на треноге. Классический, так сказать, тип, с фотопластинками.
– Сейчас сниму вас для паспорта, – поставив опустевший бокал на стол, господин Лаатс довольно потер руки. – А ну‑ка садитесь вот сюда, в кресло… Ага! – он скрылся за аппаратом, под черным покрывалом. – Замрите… Внимание! Ап!
– Вижу, вы все же решились действовать, дорогой Отто, – светски улыбнулся Ратников. – Рад. Очень рад.
– А вы думали? Ну, если я и рискую, то, поверьте, очень немногим.
– А я на вашем месте сказал бы совершенно наоборот! – молодой человек расхохотался и пододвинул поближе бокал. – Еще?
– Пожалуй… Под лимончик. Зря вы его посыпаете сахаром, попробуйте с солью. Вкус – уверяю вас…
Выпив, Михаил обмакнул в соль лимон, кинул в рот:
– Умм… ничего, вкусно. Так, говорите, скоро все?
– Буквально через пару дней… в крайнем случае – в следующую пятницу. А что вы так разволновались?
– Признаюсь, меня немного смущает обратный путь, – поставив бокал, негромко промолвил гость.
– А не надо смущаться! – расхохотался доктор. – Нет, в самом деле, не надо. Все будет так, что никакие пограничники ничего не заметят. Уверяю вас – и ухом не поведут. А вот как вы будете добираться до Ленинграда без документов…
– А это уж, извините, Отто, не ваша забота, – угрюмо хохотнул Михаил. – Поверьте, есть надежные люди.
– Из вашего криминального прошлого? – господин Лаатс насмешливо скривил губы. – Впрочем, у вас и настоящее вполне криминально. Ну‑ну, не обижайтесь, дружище! Налейте‑ка лучше еще! Как вам эти американцы?
– Да неплохо. Но все‑таки я бы предпочел англичан… или немцев.
– Тогда… Оскар Йост – устроит?
– О, это будет чудесно!
Быстро поднявшись, доктор заменил пластинку и широко улыбнулся:
– Знал, что именно так вы и скажете! Кстати, а как у вас в СССР с танцевальной музыкой? Выходят пластинки?
– Гм… – Миша ненадолго задумался. – Ну как же, есть артисты. Тот же Утесов…
– О, Утесов – это неплохо, очень неплохо!
– И еще Вертинский мне нравится… Помните: «Пей, мой девочка, пей, моя милая, это плохое вино…»
– Оба мы нищие, – тут же подпел господин Лаатс. – Оба унылые, счастия нам не дано! Нет! Нет! Никогда не понимал декаданса. То ли дело – танцевальный оркестр, я ведь, друг мой Михель, оптимист по натуре.
Тут вдруг зазвонил телефон, тот самый, эбонитово‑черный, выглядевший не то чтобы очень солидно, а скорее как‑то зловеще. Наверное, с этого аппарата можно было бы запросто позвонить в ад.
– Слушаю! – подняв трубку, хозяин флигеля быстро заговорил по‑немецки.
Этот язык Ратников знал плохо, да и то, что знал, относилось к какому‑то средневековому диалекту…
– Опять они требуют роговицы! – бросив трубку, в сердцах выругался господин Лаатс. И, похоже, сам не заметил, что произнес эту фразу по‑русски.
А у Миши все внутри екнуло – ну, вот оно! Значит, правильно предполагал – в этой клинике занимаются трансплантацией органов. Точнее сказать – органы здесь вырезают! У несчастных детей, подростков. Ну, как же, детские органы приживаются быстрее и служат дольше! Да и отторгаются не так часто, как взрослые. Курьер – пижон на красно‑белом «мерсе» – забирает контейнеры и доставляет их куда надо. В будущее! А эта клиника – вот уж действительно Проклятая мыза! – наверняка в частной собственности. Да и связи у Лаатса… Никто и носа не сунет! Интересно, Машу они тоже намерены на запчасти пустить? Сволочи…
Наверное, у Михаила непроизвольно изменился взгляд, потому что господин Лаатс даже спросил с некоторым участливым испугом:
– Что с вами, дружище?
Дьявол тебе дружище!
– Немного волнует переход границы…
– Да не волнуйтесь вы, сколько раз уже говорить?! Не сомневайтесь, все пройдет нормально…
– А как потом возвратиться?
– И это уже продумано! Да уверяю вас, никаких проблем не будет! Вот, сами вспомните, когда вы появились, у вас имелись проблемы с местными пограничниками?
– Нет…
– Ну вот! А вы, думаете, они не слышали выстрелов? Не хотели попасть сюда? Увы… – доктор жестко прищурился. – Возможностей не хватает! И ни у кого не хватит, понимаете – ни у кого! Кстати, я как раз говорил с курьером… на вашу тему… Он согласен войти в долю!
– М‑да, – тяжело вздохнул Миша. – Представляю, что же тогда достанется мне!
– Не бойтесь, по миру побираться не пустим! Кстати, а давайте‑ка составим самый полный реестр… возможно более полный. Что, вы говорили, у вас имеется‑то – Модильяни?
– И еще – Брак, Матисс, Пикассо… только не у меня, не совсем у меня.
– Но ведь это уже ваши проблемы, верно?
– Все так, – Ратников мотнул головой. – А Поленов вас не интересует? И еще – Коровин. Есть несколько эскизов, легко можно взять.
– Что за эскизы?
– Парижский цикл… Так возьмете?
– О, друг мой! – пьяно расхохотался доктор. – Не беспокойтесь, мы возьмем всё!
«Мы»… в который раз уже он говорит «мы»… Шайка! Наверняка есть еще кто‑то… кто‑то, кто в курсе всего, включая и пресловутые браслетики. Вряд ли таких людей много, быть может, один, два… курьер – наверняка, а охранники, медсестры и прочий обслуживающий персонал – просто пешки. А вот этот доктор Лаатс… тот еще тип! Циничен, умен, нахален и, похоже, абсолютно лишен всяких нравственных принципов. Врач ведь все‑таки должен помогать людям! Так он и помогает. Одним за счет других.
А доктор пьянел все больше и больше, как видно, он принадлежал к тому не такому уж и малочисленному типу людей, которые напиваются достаточно редко, да и то – только в компании или вот – на пару с кем‑либо, по большому счету все равно с кем, не это главное… главное – говорить, говорить, говорить… Изливать душу, вещать, словно оракул!
Вот и сейчас господин Отто Лаатс как раз и доходил до подобной кондиции, он уже не пил – швырял в себя коньяк, как грузчики швыряют тяжеленные мешки в прожорливое жерло корабельного трюма! Маленький, с тонкими губами, рот его ни на секунду не закрывался, как писали когда‑то классики – «Остапа несло»!
И несло вполне пафосно! Господин доктор уже чувствовал себя величайшим знатоком искусства, причем изливал из себя суждения крайней непоследовательно – вот только что обругал дивизионистов и тут же похвалил Сера, обозвал нехорошим словом Коро (за что – было не очень понятно) и принялся восхищаться художниками барбизонской школы, потом перешел на музыку – как же без этого?
А Ратников все выжидал удобный момент для того, чтобы, будто бы случайно, перевести разговор на нужные рельсы. Вот для начала хотя бы на медицину…
– Медицина? – пьяно икнув, с надрывом переспросил Отто. – Что вы знаете о медицине, друг мой? Что вообще знает о медицине обыватель? Да ни черта! Только то, что мы, врачи, ему скажем. А мы ведь многое не договариваем, очень многое! Чтобы в медицине сделать прорыв, в любой ее области, нужны люди. И не добровольцы, нет! Ну, кто согласится добровольно принять препарат, если после этого шансы бедняги на жизнь упадут до одного‑двух процентов? А кто добровольно согласится на декапитацию, грубо говоря, на то, чтобы ему оттяпали голову. Очень быстро оттяпали, иначе все гистологические исследования мозга коту под хвост, фикция! Никто на это не пойдет, естественно. Потому нам, медикам, приходится выкручиваться, все время выкручиваться, все время ходить на грани… Плесните‑ка еще коньяка, Михель! Спасибо, дружище… Так. О чем это я? Ах да, о медицине…
Выплеснув в себя коньяк, доктор кривовато улыбнулся и продолжал:
– Медицина… Спасать людишек… хм… А для того, чтобы спасти, скажем – создать вакцину от чумы или гриппа, скольких таких же людишек нужно убить? Да‑да, именно убить, заразив во имя эксперимента! И речь идет не о десятках – о тысячах! О сотнях тысяч! Для уверенности, для чистоты эксперимента – чем больше, тем лучше. Вы знаете, друг мой, какой всплеск был в медицинской науке сразу после Великой войны? А почему? Да все потому же – человеческий материал… все эти раненые, умирающие… а ведь могли и не умереть. Но должны, должны во имя науки! И я, ее скромный служитель… то, что я здесь делаю… О, это не только деньги! Это возможности, чудеснейшие возможности… уникальная аппаратура… ну где еще можно грамотно провести ту же декапитацию? И даже – тсс!!! – исследования на живых мозгах! После того, как «консервы» уже выпотрошены, зачем их сразу же убивать? Пусть послужат науке…
Честно сказать, даже такой почти законченный циник, как Ратников, был сейчас немного вне себя.
Людоед! Вместо милого и приветливого человека, тонкого ценителя музыки и искусства перед Михаилом сейчас сидел людоед. Мясник с кровавыми руками, из той породы людей, что скоро – очень скоро! – затопит в крови весь мир. И это – врач, представитель одной из самых гуманных в мире профессий! Впрочем, о гуманности медицинской науки доктором Лаатсом тоже было заявлено:
– Медицина гуманна? Да кто вам это сказал, дружище Михель? Гуманности в ней не больше, чем в артиллерийском снаряде, поверьте мне, я знаю, о чем говорю. Вовсе не дурацкая клятва Гиппократа определяет лицо медицины, а кое‑что другое… Главное – это личные амбиции медицинских светил, многие из которых – законченные садисты, и финансовые интересы фармацевтических фирм. То есть амбиции и деньги, и больше ничего. Да, и еще желание встать вровень с Богом!
Вот так вот – ни больше ни меньше, как вровень с Богом.
Лаатс быстро пьянел, вот уже начал клевать носом, потом вдруг встрепенулся, подбежал к патефону, снял с диска пластинку, уронил, чертыхнулся, наклонился, чтобы поднять да так и завалился на пол, захрапел, и Ратникову стоило немалых трудов водворить своего подгулявшего дружка на тахту.
– Спи, дружище Отто! – Миша подошел к окну и отдернул занавеску.
Ну конечно же никаких часовых у флигеля не было, еще бы – кто бы посмел‑то?
Оглянувшись на храпящего доктора, молодой человек осторожно вышел из дома, осмотрелся и неспешно зашагал на задний двор, уж там‑то не должно было быть никаких охранников… а и были бы, так что? Водворили бы обратно в палату… но не так быстро, как если бы Михаил вышел сейчас к фасаду.
На заднем дворе кипела работа: у пристройки, шагах в десяти, имелся сарай, точнее говоря – дровяник, рядом с которым активно кололи дрова трое подростков лет по пятнадцати или чуть старше, в смешных широких трусах, босые. Один – круглоголовый, стриженный ежиком пацан – все время подгонял остальных:
– Эй, эй, не сачкуйте! Норму выполним – в деревню за соломой поедем, сам доктор сказал!
– Лучше бы сказал, для чего нас тут держат? – нервно выкрикнул другой, растрепанный и тощий, с топором в руках.
Третий – темненький – молча подбирал расколотые дрова и складывал их в поленницу.
– Для чего? – круглоголовый пожал плечами. – Так он же говорил – эпидемия, карантин! Вот проверят и выпустят… Эх, парни, пусть тут и скучно, да зато кормят от пуза! У себя в деревне я отродясь так не едал… Ой!
Парнишка быстро осекся, словно сморозил явно не то, что следовало бы говорить в полузнакомой компании. Попытался неловко оправдаться:
– Я хотел сказать, что… ну котлет у нас в деревне не было… ой…
Снова запутался, оглянулся по сторонам и, заметив Ратникова, облегченно улыбнулся:
– Здрасьте, дяденька! Вы не с фермы?
– Не с фермы…
– Жаль.
Остальные двое парней тоже прекратили работу, с любопытством уставившись на Михаила.
– Что‑то я вас здесь раньше не видел, дяденька, – снова завел круглолицый. – Вы из города приехали? А‑а‑а, наверное, вы русский плохо знаете! А я и по‑эстонски могу…
Ратников не слушал сейчас ни русского, ни эстонского, он глаз не мог отвести от небольшой синенькой татушки на левом предплечье темненького паренька… очень даже клевая татушка для конца тридцатых годов – синий логотип российской хэви‑металл группы «Ария».

Глава 15
Июль 1938 года. Чудское озеро
СТУК‑ПОСТУК

Первая условность приучила нас противопоставлять настоящее под видом вещи как таковой, и прошлое, с маркировкой «история», которая делает его полуреальным.
Поль Вен. Как пишут историю.
Опыт эпистемологии

– Жанна из тех королев, – быстро напел Ратников первую вспомнившуюся к случаю песню. – Кто любит роскошь и ночь… «Ария», значит, нравится?
– Очень! – темненький парнишка застенчиво улыбнулся. – А вам?
– И мне… в молодости еще нравилась.
– А я так больше рэйв уважаю, – подал голос второй, лохматый. – Дяденька, а вы не знаете, нас случайно не ищут? Мы ведь из детского…
– Ищут каких‑то, – Миша пожал плечами. – Вас как звать‑то, парни?
– Я – Рома, – лохматый опустил топор и кивнул на темненького. – А это вот – Игорь.
Ну, все понятно… Те самые побегушники! Группа крови – первая с положительным резус‑фактором… и третья, тоже положительная… так, кажется.
– А меня Колькой зовут, – подал голос круглоголовый. – Я из Гдова.
– А меня – Михаилом, – в тон ему отозвался Ратников. – Можно – дядя Миша.
– Дядя Миша, а у вас сигаретки не будет? – оглянувшись, шепотом спросил лохматый… Рома, Роман Артюхов, детдомовец‑побегушник.
– Да, покурить бы сейчас неплохо, – темненький, с «Арией», Игорек просительно заглянул в глаза. – Нет у вас?
– Увы, парни, бросил! – Михаил виновато развел руками и тут же исправился: – Погодите‑ка, сейчас схожу, гляну… вроде у приятеля были.
– У приятеля? Так вы в гостях тут?
– Считайте, что так.
Махнув ребятам рукой, Миша быстро зашагал обратно во флигель. Доктор Лаатс так и храпел, раскинув на тахте руки, рядом, на столе, возле выкрашенного темно‑зеленой краскою сейфа – увы, запертого – лежала пачка «Кэмэла», нераспечатанная, да и не похоже было, чтоб доктор курил, так, наверное, держал для кого‑нибудь.
Распечатав, Ратников взял несколько штук, и, прихватив с плиты коробок спичек, пошел обратно к парням. Имелась, конечно, мысль – пошарить у доктора в карманах, поискать ключик от сейфа, но… рано! Рано! Сейф‑то был опечатан, незаметно вскрыть не удастся.

При виде Миши ребята тут же побросали работу, встали, выпрямились, и захлопали с надеждой глазами…
Первым не выдержал лохматый, Рома:
– Ну, дядя Миша, принесли?
Ратников с деловым видом уселся на какой‑то чурбан и, вытащив из кармана сигареты и спички, щедрым жестом протянул ребятам:
– Курите, парни!
– Ой! Спасибо!!! Мы только за сарай зайдем, чтоб санитары не увидели… Дядь Миша, вы нас так… так выручили! Понимаете, тут если насчет добавки или компоту там – хоть заешься… а вот с сигаретами строго. Не разрешают курить, сволочи… у нас сразу все отняли, еще когда в машину… дядя Миша, а это что, «скорая» такая? Ну, «ретро»? По цвету – подходяще: красная с белым, только вот без крестов…
Радостно затягиваясь, лохматый Ромик болтал без умолку, не надо было и подгонять вопросами.
– Мы уж с неделю здесь… или даже больше. Говорят, анализы хорошие – в пятницу выпустят, хорошо б, если так… Но все равно сегодня понедельник только… или вообще – суббота. Долго! Знаете, надоело уже в палате, телика нет, даже радио…
– Ну вот вам еще и радио! – ухмыльнулся круглоголовый Колька, этот‑то, судя по всему, был как раз из местных, – У нас его и в колхозе‑то нет… на центральной усадьбе только. А хорошее курево! Даже лучше, чем «Дели».
– Ты‑то как здесь? – быстро спросил его Ратников.
– Да на лодке перевернулся, – парнишка грустно махнул рукой. – Вот, на островок выплыл, а тут и набежали – карантин, говорят, у нас. Этот, как его… гриб!
– Грипп, что ли? – переглянувшись, рассмеялись Игорь и Рома.
– Дак я и говорю – гриб! – докурив, Колька заначил окурок за ухом и шмыгнул носом. – Вот как «испанка» была, мне тятенька покойный рассказывал…
– Вы на него внимания не обращайте, дядь Миша, – махнул рукой Игорь. – Он у нас как бы того, малость с придурью. Говорит, иногда и не врубишься, о чем базарит.
– Сами вы с придурью! – Колька обиженно хлопнул глазами. – Я, про между прочим, поболе вашего во всем понимаю. Вот вы думаете, вы где?
– Да ясно где, – пожал плечами Роман. – На острове, в клинике… на карантине. Нас с детдома увезли в срочном порядке. Медсестра сказала, чтоб быстро… Нам даже руки связали, чтоб по пути не убегли, правда! Но мы попытались…
Ах медсестра…
– А вот и не знаете вы ни фига! – прищурившись, важно заявил Коля. – Мы не просто на острове, мы – в буржуазной Эстонии! Зуб даю!
Побегушники снова переглянулись:
– Да ла‑а‑адно!
– Вот вам и ладно! Выпустят вас в пятницу – куда пойдете?
– Так это… в детдом обратно, там, вообще, не так уж и плохо, прикольно даже. Правда, директор ну до чего ж душный… все разными придирками докапывается – это не так, то не этак… Да и кровь у всех взяли – анализы.
– Ну, это понятно – раз эпидемия…
– Да какая эпидемия, Колян? Это б и по телику, и по радио триста раз бы сказали… а ведь молчат что‑то!
– Так, может, и не молчат. Радио‑то здесь нету!
– Ну вообще‑то – да, – Рома махнул рукой. – Нету.
– К себе, в детский дом, говорите? – оглянувшись, продолжал Колька. – Так вас пограничники и пустили! А если и пустят… ой…
Он снова осекся, испуганно обернувшись на Ратникова.
– Вы, ребята, не беспокойтесь, – быстро произнес тот. – Вернуться домой я вам помогу.
– Правда?!
– Только сначала вы мне кое в чем помогите.
– Да не вопрос! Что делать‑то, дядя Миша?
Ратников огляделся по сторонам и, понизив голос, продолжил:
– Вы всех знаете, кто в клинике этой лежит?
– Да откуда? – нервно хохотнул Игорь. – Нас же из палаты не выпускают. Еду приносят, туалет – в номере. Вот только дня три назад… бросили на дрова. Так и то – за счастье! Охраняют строго – карантин ведь.
– Девчонки какие‑то в соседней палате лежат, – негромко перебил Колька.
– Да какие на фиг девчонки?!
– Это вы ничего не видите. Вроде как и не от мира сего. А я вот все примечаю!
– Ой, приметливый ты наш!
– Тихо, парни! – цыкнул Михаил. – Говори, Коля.
– Так я и говорю, – подросток пожал плечами. – Две девки там… Было четыре – двоих в ту пятницу выпустили.
– Это ж откуда такие сведения? – улыбнулся Миша.
– Вы спали, а я видел в окно – на прогулку их выпускали или еще куда, они к дубу старому шли – ну, куда всякие талисманы вешают, на счастье – пережиток, в общем. Медсестра их и вела… а потом, я видел – они молились! Эстонки, видать.
– Ага, эстонки… Чего ж нас‑то не разбудил?
– Да уж вас добудишься! Как‑то ночью санитары дверь запереть забыли, я и хотел рвануть да вас прихватить…
– Ну, и чего не прихватил?
– Так не добудился! Да и замок закрыли – видать, вспомнили.
Со двора вдруг раздался какой‑то крик, ругань… Парни вздрогнули.
– Наверное, Матиас, охранник, – вслух предположил Колька. – Пошли‑ка… А то больше и вообще во двор не выпустят. Ой, как бы он не принюхался.
– Да не очкуй, учует, – негромко хохотнул Роман. – Матиас сам смолит, как заводская труба.

Черт! Быстро ушли парни! Слишком уж быстро, Ратников просто не успел ничего конкретного им предложить, да и не было у него пока никаких планов – слишком уж спонтанной оказалась эта встреча. Миша лишь помахал вслед ребятам рукой:
– Пока! Надеюсь, еще увидимся.
– Конечно, увидимся, – на ходу обернулся Игорь. – Думаю, мы тут до самой выписки провозимся, ну, короче, до пятницы – куча‑то вон большая!
До пятницы… До этого времени нужно срочно что‑то придумать, как‑то использовать этих парней, себе и им же на пользу. Михаил неожиданно усмехнулся: ишь ты, придумали – карантин! Эпидемия!
Над головой, по светло‑синему небу безмятежно плыли белые кучерявые облака, подсвеченные золотистыми лучами вечернего солнца. Рядом, в кустах, сладко пели птицы – малиновка или соловей, прямо под ногами бурно росли васильки и ромашки, пахло пряной травою и сеном. Эх, хорошо! Кабы не знать – где…
Выждав минут пять, молодой человек осторожно выглянул из‑за сарая – у дровяной кучи остался один круглоголовый Колька, сноровисто докладывающий поленницу.
– Дядя Миша! – он сразу заметил Ратникова, словно бы специально ждал.
– А остальные где? – подойдя ближе, справился Михаил. – Что, ушли уже?
– Да, их в палату загнали. Меня вот оставили – дрова в поленницу доложить. Вдруг – дождь?
– Да вроде не похоже на дождь‑то! – Миша, прищурившись, посмотрел в небо.
– Так это сейчас не похоже. А ночью? Ветер, вон, опять же, поднялся… Дядя Миша!
– Да?
– Мне с вами поговорить надо. Серьезно поговорить.
Ратников пожал плечами:
– Ну, давай там, в тенечке, присядем.
В тенечке – это за сараем, так, чтоб не отсвечивать в окна.
– Сейчас, только дрова доложу… я быстро!
И в самом деле парнишка управлялся со своим делом недолго, видать, к труду был привычный. Впрочем, несколько поленьев так оставил валяться, чтоб, ежели что, сказать – вот, мол, немного устал, притомился, присел в тенек отдохнуть… а потом – все и закончить.
– Ну? – Ратников строго посмотрел на подростка. – Выкладывай, что ты там хотел?
– Дядя Миша… – с мольбой в голосе воскликнул Колька. – Мне ведь нельзя обратно. Это я так только перед этими… хорохорился, мол – сбежим на ту сторону и все дела… А там что? Мне ж не поверят! Скажут – раз с той стороны, значит – завербованный, непременно так и подумают, у нас парторг знаете какой липкий? Да еще политрук погранцовский… и еще из органов полно людей. А у меня ведь тятенька не погиб, соврал я… – Мальчишка опустил глаза. – В лагере он – «Указ о колосках» слышали?
– От седьмого августа тридцать второго года, – кивнув, заученно повторил Михаил, когда‑то сдававший тему сталинских репрессий – кстати, с третьего раза, и не потому, что не знал, просто препод был зверь. – Приравнивает мелкое хищение государственной и колхозной собственности к крупному. Десять лет, кажется?
– Да. Столько тятеньке и впаяли – говорят, еще легко отделался. Потому – вернусь я, не поверят, точно! Мамку в лагерь, меня – в детдом для детей врагов народа… а то и расстреляют, запросто!
– По возрасту под расстрел подходишь, – кивнул Михаил. – С двенадцати лет ведь высшая мера…
– То‑то и оно, что с двенадцати… А мне – шестнадцать уже, да и происхождение – из поповских.
– И происхождение у тебя не очень…
– Так о чем я и толкую! Нельзя мне туда. Вы бы, дядя Миша, мне здесь помогли, а? Чтоб только не в «лагерь для лодырей», а? И не в батраки… лучше б в город, при мастерской какой… я ж к технике во какой тянучий! Сызмальства у МТС крутился, только гнали меня… из‑за батьки.
Ратников снова усмехнулся:
– Так здесь ведь тоже не сахар! Сам же сказал – «лагеря для лодырей», тюрьмы, нищета кругом беспросветная! Люди бегут массами – на корабль иностранный матросом – за великое счастье считают!
– Да знаю я все, дядя Миша! Только сами видите, нельзя мне обратно никак. Вернусь – точно мамку посадят, сестер‑братишек – по детским домам. А здесь… может, как‑нибудь приживусь. Только бы в городе лучше, а?
– А почему ты именно меня обо всем этом просишь? – поинтересовался, наконец, Михаил.
– Так кого же? – в карих глазах паренька вновь мелькнула надежда. – Доктор со мной не разговаривает, санитары‑медсестры тоже, об охранниках я и не говорю. Матиас – так тот только приказы отдает… А вы… Я ж вижу! Вон какой костюм на вас… туфли…
И в самом деле, еще третьего дня, с легкой руки Лаатса, Ратников сменил больничную пижаму на добротную пиджачную пару приятного светло‑серого цвета. Модный, с большими лацканами, пиджачок пришелся как раз впору, лишь брюки, на Мишин взгляд, были чуть широки и коротковаты… впрочем, в это время все именно так и носили. Именно так… А еще под костюм имелись две сорочки, несколько пар носков и белые парусиновые туфли – вообще, писк здешней моды. Немудрено, что хлопец принял Ратникова за лицо, несомненно, наделенное властью.
– А еще я как‑то раз вас в окно видел. Вы с доктором по парку гуляли.
– Да, – Михаил кивнул. – Было дело. А теперь – давай‑ка конкретно! Чем ты мне можешь помочь?
– А всем! – радостно откликнулся парень. – Знаете, эти двое, Игорек с Ромиком, ужас как подозрительны! Потолковать бы с ними как следует – много чего рассказали бы. И так‑то как примутся меж собою гутарить – ни одного словеса не поймешь, хоть вроде и по‑русски… Очень подозрительные парни! Их ведь могли и специально с той стороны забросить.
– Ладно с парнями, – Ратников посмотрел вдаль. – Что насчет «мерседеса» скажешь? Появляется тут иногда такой… красно‑белый.
– А, красно‑белый… Какс на нем ездит. Юстас Какс, так его зовут, я слышал. И должность знаю – курьер. А больше ничего не знаю, но могу проследить, вызнать.
– Хорошо, – кивнул Михаил. – Теперь о девчонках. Что за девчонки? Подробнее!
– Об этих тоже пока мало знаю, – подросток сглотнул слюну. – Двоих выписали, две остались. Но с этими проще – мы с одной, Верка зовут, перестукиваемся сквозь стенку. Ну, азбука Морзе, знаете?
– Ха! – удивленно воскликнул Миша. – А ты‑то ее откуда знаешь?
Колька обиженно хмыкнул:
– Что ж я, в школе не учился, что ли? У нас в семилетке военных кружков много было: и «Ворошиловский стрелок», и «Красный водник», и…
– Короче! Можешь кое‑что спросить?
– Конечно!!!
– Кто вторая? Ну кроме этой Верки.
– А! – подросток повеселел. – Так это я и так знаю, Верка сообщала. Зовут – Маша, лет – около двадцати, хитрая.
– Хитрая?
– Ну о себе мало рассказывает, ничего почти.
– Та‑ак…
Ратников призадумался. С одной стороны, на душе его вдруг стало радостно – теперь‑то он точно убедился, что Маша – здесь, в клинике. С другой стороны… С другой стороны – нужно было что‑то предпринимать, используя вот этого добровольного стукача, Кольку.
– Ты знаешь что? – Миша соображал на ходу. – Ты эту свою Верку проверь… может она того, заслана…
– Заслана?
– Ну, оттуда. Да и Маша эта мне что‑то не нравится… Ишь ты – хитрая, говоришь?
– Это не я говорю, это Верка.
– Ты вот что, вот что ей отстучи… есть такая кодовая фраза, совдеповская… «Группа крови на рукаве»! Отстучишь?
– Обязательно!
– И передай, что ответили. Сможешь?
– Мы на дровах еще дня три точно будем.
Поговорив с парнишкой, Ратников отправился обратно во флигель – доктор Лаатс все так же храпел, только теперь перевернулся на бок, уткнулся в стенку, как раз под «Скрипачом» Матисса. Опустевшая бутылка коньяка валялась на полу, рядом вторая, початая, так же стояла на небольшом столике с закуской.
– Эй, эй, дружище! – оглянувшись на дверь, молодой человек потормошил спящего… прошелся руками по карманам…
Мог бы и не шарить – с металлическим стуком из внутреннего кармана на пол выпал небольшой браунинг. Изящный такой, можно даже сказать – дамский. И с полной обоймой.
Аккуратно положив пистолет обратно, Михаил уселся в кресло и выпил грамм двадцать. Закусил лимончиком и, посмотрев на висевшего меж окнами портрет президента Пятса, подмигнул:
– Ну, что хмуришься, братец? Не нравится, что тут пьем? Погоди, вот скоро придут Советы…
Надрывно зазвонил телефон, а минуты через две, снаружи, за дверью послышались чьи‑то торопливые шаги. Постучавшись, во флигель вошел Матиас, начальник охраны:
– Господин Ла… Ого, та вы тут неплохо провотите время!
Михаил улыбнулся:
– Хотите выпить, Матиас?
– О, нет, нет, спасипо. На рапоте не пью.
– Ну, как знаете, – Ратников пожал плечами. – Тогда я, пожалуй, пойду к себе.
– Та, та, ошень правильный решение.
Ну еще бы… За этим, небось, и приходил – проверить. Сначала прозвонил, а никто трубку не взял, так и сам явился. Всю малину разогнал, гад!
Они ответили – Маша ответила! Как передал на дровах Колька – «на рукаве порядковый номер»… ну да – «мой порядковый номер на рукаве», Марьюшка эту песню знала. Как знала теперь, что родной супруг ее на произвол судьбы не бросил и вот явился на выручку.
С одной стороны, Михаил сейчас радовался тому, что дал о себе знать, с другой же – тревожился, спрашивая себя: а стоило ли так рисковать? Может быть, если б он подумал получше, поразмышлял бы, то… Впрочем, что сделано, то сделано, и, наверное, сделано правильно. Маша‑то, небось, неизвестно что думала, а тут вдруг такая радость! Весточка!
Нет… правильно все, правильно!
В этот день Лаатс как раз зашел с утра, извинялся за «не совсем подобающее поведение». Улыбался, шутил, но глаза смотрели настороженно, холодно, словно бы с угрозой спрашивали, а не наболтал ли их обладатель чего лишнего?
– Вы заходите вечерком, Михель. Обязательно заходите!
А почему бы и не прийти? Ну как же…

Вечером доктор не зашел за Ратниковым по пути во флигель, как это он обычно делал. На этот раз прислал Матиаса. Поднявшись с койки, Михаил набросил на плечи пиджак и вздохнул – с Лаатсом нужно было что‑то решать, и, если до пятницы невозможно будет ничего придумать, то придется… В конце концов, доктор Лаатс – единственный здесь хирург. Или… или есть еще кто‑то? А вот это надо было узнать у того же Кольки, непременно нужно узнать, вчера вот забыл спросить, так хоть завтра.
К удивлению Миши, доктор ждал его не один, а в компании двух молодых людей, которых представил как своих ассистентов. Молодые люди выглядели довольно угрюмо, хотя при появлении гостя встали и, вежливо кивнув, уселись обратно: один – на тахту, другой – на стул у самой двери. Оба чем‑то схожи – мускулистые, коротко стриженные, в одинаковых серо‑зеленых френчах такого покроя, который когда‑то нашивал Александр Федорович Керенский. И где‑то их Ратников уже…
Черт! Те самые парни… Поджигатели!
Молодой человек инстинктивно дернулся к выходу.
– А вот это вы напрасно! – холодно произнес Лаатс. – Совершенно напрасно, друг мой. Смею вас заверить – мои ассистенты стреляют неплохо. А еще очень хорошо владеют приемами джиу‑джитсу. Хотите испробовать на себе?
Ратников оглянулся, словно затравленный волк, парни с ухмылкой вытащили пистолеты.
– Я же говорю вам – не дергайтесь! Садитесь вот сюда, в кресло, – доктор с усмешкой махнул рукой. – Интересно будет с вами поговорить… перед тем, как разобрать на запчасти!
– Что?!
– Шучу, шучу, – Лаатс примирительно улыбнулся. – Просто у меня уже накопилось к вам много вопросов. Нет сил терпеть!
– Я всего лишь бедный беженец…
– Ой, бросьте вы! – цинично засмеялся доктор. – Какс давно уже узнал вас. Случайно, уверяю вас, чисто случайно. Хотя… может быть – не совсем.
– Какс?
– Юстас Какс, человек на красно‑белом «мерседесе». Кстати, машина не из дешевых. Да‑да, не из дешевых. Какс пару раз видел вас там… вы понимаете, где. А память у него очень и очень хорошая, особенно – на лица.
Михаил быстро пришел в себя, улыбнулся, заложил ногу на ногу, даже попросил, если можно, плеснуть в бокал коньяку – специально тянул время, стараясь выбрать линию поведения. По‑прежнему все отрицать, придерживаясь избранной версии? Подумаешь, какой‑то там Какс… он вполне мог и обознаться!
– Налейте ему коньяк, – Лаатс обернулся к ассистенту, сидевшему на тахте, и тот поспешно выполнил приказание.
– Только давайте договоримся больше не лгать, – негромко предупредил доктор. – И чтоб у вас не осталось даже соблазна… Ники!
Дверь немедленно отворилась, и во флигель с поклоном заглянул… Колька! Скользнул краем глаза по Ратникову, усмехнулся:
– Звали, господин Лаатс?
– Что поделывали вчера наши друзья, Ники? – радушно осведомился врач.
Парень пожал плечами:
– Ничего такого, больше болтали. О чем – будет предоставлено в отчете.
– Отлично! Ты пока свободен Ники.
Поклонившись, Колька ушел, круглая голова его мелькнула в окне…
– Ну? – Отто Лаатс потер руки. – Будем разговаривать? Или мне немедленно погрузить в формалин тех двух девок, которым вы передавали кодовую фразу? Что‑то там про кровь… Кто‑то из них работает на вас. Вера или Мария? Или сразу обе? Вы это непременно скажете, всенепременнейше, уверяю вас, друг мой, уж это – без всяких сомнений… Что вы хотите?
– Хочу в долю, – глотнув коньяку, нагло заявил Ратников.
– В долю?! – доктор неспешно прошелся по комнате и, резко обернувшись, насмешливо посмотрел на Мишу, – А вы знаете, я вам почему‑то не верю! Да и не нужно нам никого, как вы изволили выразиться, «в долю» – поверьте, конкурентов и так достаточно. Я имею в виду… гм‑гм… поставщиков.
Господин Лаатс подошел к телефону и снял трубку:
– Доктор Нойман? Готовьте девушек к операции… Да‑да, обеих. Начинаем сегодня же!
Он быстро оглянулся на Ратникова, а тот смотрел в окно… на воинов в сверкающих на солнце кольчугах, быстро бегущих к мызе…
– Хороший коньяк… – молодой человек приподнялся. – Можно еще?
– Ну… если в последний раз… Что ж, извольте. Олле, налейте…
Сидевший на тахте парень, убрав пистолет, потянулся к бутылке… Второй, у двери, тоже расслабился – Миша метнул ему бокал прямо в голову. Попал, впрочем, сам того уже не видел – прыгнув к неосторожно приблизившемуся Лаатсу, выкрутил ему руку, выхватив из кармана докторского пиджака браунинг… Знал, где лежит.
– Сесть всем! – передернув затвор, ухмыльнулся Ратников. Быстро! И не вздумайте дергаться – живо прошибу башку вашему врачу!
– Но ваши девушки… – злобно застонал Лаатс. – Я один могу спасти их…
– А с чего вы взяли, что мне их будет жаль? – Михаил громко расхохотался. – Вовсе не факт, дорогой Отто, вовсе не факт!
– Хорошо, – покладисто кивнул хирург. Попробовал бы он в такой ситуации быть непокладистым! – Вы позволите, теперь уж я выпью… что‑то разволновался.
– Пейте, черт с вами.
Лаатс потянулся к бутылке – Миша не спускал с него глаз… Чем тут же воспользовались ассистенты – довольно ушлые, надо сказать, парни. Тот, что бы у дверей, немедленно выскочил, второй же, Олле, бросился в окно, вышибая раму и стекла…
Все произошло настолько быстро – буквально в какие‑то секунды – что ни Ратников, ни – тем более – доктор не успели ничего сообразить. Вот только что были ассистенты – оп! – и уже нету! Лишь один президент Пятс хмуро глядел с портрета. Впрочем, не на Ратникова и не на хирурга, похоже, что на круглоголового музыканта. Смотрел явно неодобрительно, видать, не нравился эстонскому диктатору‑президенту Матисс.
– Все! – обхватив голову руками, надрывно воскликнул Лаатс. – Теперь – все. Вы понимаете, теперь они не оставят нас в живых! Кроме меня, ведь есть еще и доктор Нойман. Пусть он еще молод, но… Нет! Нет! Они будут стрелять, непременно будут, ведь на карту поставлено все! О, боже! Боже! Вы разрешите позвонить? Быть может, еще не поздно договориться.
– Извольте! – кивнув на аппарат, Михаил подошел к окну… Парни в кольчугах… они то появлялись, то исчезали в каком‑то зеленоватом мерцающем мареве… И охранники…
В них, похоже, летели стрелы, тающие в странной дымке… Ах, вот оно что!
Ратников закусил губу – он понял. Он все правильно понял.
– Они отключили телефон, – плюхнувшись в кресло, растерянно бросил врач. – Все.
– Нет, не все! – Михаил протянул руку и коротко приказал: – Браслет! Браслет, живо! И только не говорите, что у вас их нет! Смею предположить – они хранятся в сейфе. Открывайте! Ну! Живо!
Трясущимися от страха руками доктор Лаатс вытащил из внутреннего кармана ключи. Лязгнула дверца…
– Вот, здесь только один… – опустив глаза, доктор протянул Мише синенький стеклянный браслетик. – Можете сами взглянуть.
– Ну, один так один…
От зорких глаз Ратникова вовсе не укрылась та мстительно‑радостная усмешка, что промелькнула на тонких губах доктора, словно тень стремительной хищной птицы на спокойной глади синего лесного озера.
Ну конечно же… Миша ведь тоже был не под забором найден – давно уж сообразил, что к чему: синий браслетик вел отсюда прямиком в тринадцатый век!
Несомненно, гнусный лекаришка прекрасно знал это! И теперь лишь нетерпеливо прятал ожидание своего торжества, своей победы! Ведь выпихнуть подозрительного типа в Средневековье – все равно, что убить.
Что ж… Подойдя к окну, Миша снова увидел воинов, то появляющихся, то вновь пропадавших… обернулся, насмешливо подмигнул:
– Еще увидимся, док!
И с хрустом сломал браслет.
А со двора уже доносились выстрелы и громкие крики.

Глава 16
Лето. Чудское озеро
СНОВА ОСТРОВ

…то, что не является случайным совпадением, обязательно повторится…
Поль Вен. Как пишут историю.
Опыт эпистемологии

Михаил снова оказался на поляне, заросшей густой травой и деревьями – старый дуб, ива, липы. В выцветшем бледно‑лиловом небе вовсю жарило солнце. Именно жарило, как в какой‑нибудь знойной пустыне, а Миша все же был не бедуин, и не собирался торчать здесь на жаре, к тому же – нужно было что‑то делать. Что‑то, хм… Имелся один план, которой должен был – обязательно должен был! – выгореть. Впрочем, если подумать, то и вовсе не обязательно: фигуры из прошлого в саду при клинике то появлялись, то вновь исчезали. Значит… Значит, все зависело сейчас от Ратникова.
Немного подумав, молодой человек направился в глубь островка – если тут вообще существовало такое понятие – в глубь – там уже имелся шалаш, где, при случае, можно было укрыться.
Ориентируясь довольно свободно – не столь уж и давно он здесь был – Михаил быстро отыскал знакомую полянку и остатки шалаша, уже порядком обожженные солнцем. Такое впечатление, что с момента появления на островке Миши с Олексой прошел по крайней мере месяц. Да, наверное, так оно и было – здесь, судя по всему, уже стоял август – на краю полянки Михаил заметил грибы – два крепеньких подосиновика и рыжую россыпь лисичек. А еще было много малины, молодой человек не отказал себе в удовольствии полакомиться спелой, местами – уже чересчур, ягодой, слава богу, медведей на островке не водилось.
Наевшись вволю малины, Миша направился к берегу, к пляжу и песчаной косе, хватанул по пути горстью бруснику, кинул в рот, пожевал – вроде бы тоже уже успела поспеть, не вся, правда.
Под ногами хлюпало, а кое‑где даже стояли лужи – видать, день‑два назад здесь прошел хороший дождик или даже дождики. Не очень‑то хорошая погода для клева… хотя, кажется, местные рыбаки островок этот обхаживали далеко стороною, не без оснований называя Проклятым.
Или это название появилось позже?
Может, хоть кого‑нибудь из мирных людей да повезет встретить? Может, из деревни старосты Тимофея Овчины кто‑то приплывет за ягодами‑грибами? Девушки там, дети. Лодку бы, лодку! Другого ничего и не надобно.
Ратников остановился у самой воды, задумчиво глядя на папоротники и камыш. Прикинул, а что у него вообще есть‑то, не считая солидной пиджачной пары – презента доктора Отто Лаатса? А есть еще пистолет! Браунинг! С полной обоймой. Кстати, тоже от доктора, только уже не презент, а, так сказать, трофей.
Красивый, небольшой, легонький – и сбоку золотистая надпись «Браунинг». Очень изящная вещь… в ближнем бою, разумеется. Да, собственно, любой пистолет и предназначен для ближнего боя, кроме разве что знаменитого «Маузера». Да, браунинг, это, конечно, хорошо, а вот костюмчик, увы… В таком к местным людям не выйдешь, придется приводить то, что есть, к местной моде. С пиджачком, как уж ни жаль, а все ж таки придется расстаться, а вот все остальное… Все остальное вполне еще можно сделать comme ils faut. Вытянуть из брюк ремень, выпустить поверх сорочку, подпоясаться, те же брюки – подкатать, а вот парусиновые туфли лучше оставить – все ж не очень‑то привык Михаил ходить босиком… Так… Пистолет? А вот в брючный карман и сунуть! Отлично. Совсем хорошо. Конечно, по местным меркам – чудно одет, однако издалека в глаза бросаться не будет. Жаль вот только стрижка слишком уж коротковатая, ну да уж с этим ничего не поделаешь, придется так и ходить – парика тут раздобыть негде.
От жары Ратникову сильно хотелось выкупаться, но все же молодой человек решил повременить с этим делом – для начала осмотреть остров, точнее говоря – его берега, заливчики, пляжики. Особенно те места, где густой камыш да плакучие ивы. Может, кто челнок припрятал? А вдруг?
Увы, все поиски оказались напрасными, хотя и не заняли так уж много времени. Обойдя островок по кругу, Михаил уселся у могилки, той самой, что они соорудили с Олексой. Жаль девчонку, кто бы она ни была. Пленница, решившаяся на отчаянный побег… Либо кто‑то просто решил позабавиться – кнехты или лесные разбойники, здесь всякого люду хватало. Устроили массовое изнасилование. Вот девчонка и вырвалась, да далеко не убежала, какой‑то гад всадил промеж лопаток стрелу, наверняка вызвав недовольство сообщников – девку ведь не для того на остров тащили. Сначала бы позабавились, а уж опосля… Можно и пострелять – в охотку! Да, скорее всего, так и было, или примерно так, точно уж теперь не узнаешь… Пусть земля будет для несчастной пухом.
Миша помолился, как уж сумел, невольно вспомнив и другую могилку – Темину. Неправильную, очень неправильную могилку – дети ведь не должны умирать. Увы. Ладно… Молодой человек сжал кулаки – еще предстоит разобраться с этим гнусным делом. И медсестра тут при делах, и директор… и Узбек‑Кумовкин со своим «Гермесом». И тот, на красно‑белом «мерсе». Юстас Какс, курьер. Наверняка из тех, из конца тридцатых, какой‑нибудь знакомец доктора Отто Лаатса, точнее говоря, не знакомец – подельник.
Помолившись, Миша выкупался и, обсохнув, отправился обратно к шалашу – день уже катился к вечеру, начинало темнеть, а комары – так и вились, гады. А ведь где‑то в шалаше должна была оставаться отпугивающая кровососов травка.
Сорвав с ближайшей березы веточку – отмахиваться, – молодой человек свернул по пути к старому дубу… здесь, впрочем, не такому еще и старому… но тоже украшенному разноцветными ленточками – видать, язычники эсты приплывали, что уж. Может быть, их и попросить перевезти? Если повезет встретить… Ага, тем более, и старостиха их – знакомая, Анне‑Лиизе, чтоб ей ни дна, ни покрышки. Она ведь, кстати сказать, тоже в деле. Всего, конечно, не знает, так, поставляет детей на запчасти. Через Якоба Штраузе, коменданта замка. Вот кого надо крутить по‑серьезному! И с Кнутом хорошо бы встретиться да как следует прижать. Он много чего знает, Кнутище! Опять же, все на том же можно сыграть – на конкуренции. Шайка людокрадов боярыни Ирины Мирошкиничны явно мозолит глаза Штраузе. А он – им, Кнуту то есть, больше, похоже, из новгородских здесь никого и нет. Поубивали всех? Очень может быть, запросто – законы рынка суровы. А поначалу, может быть, даже действовали вместе… до поры до времени, когда каждый захотел кусок потолще… за счет соседушки. Как сплошь и рядом бывает – подлая человеческая природа, увы, неизменна.
Кнут и Штраузе. Два врага. Два гнуса. И кто из них, так сказать, матери истории вреден? Да оба! Обоих и уничтожить… нет, стравить для начала. Выгорело же один раз, почему бы не быть и другому? Только продумать все побыстрее – время не терпит… Впрочем, а почему не терпит? Ведь, сколько бы здесь времени не прошло, а туда, в тридцать восьмой, можно явиться хоть в тот же самый день. Как, кстати, и произошло… произойдет… может быть…
Обойдя дуб, молодой человек поднялся чуть выше, на холм, осмотрелся… И, чертыхнувшись, сплюнул: за орешником, на осине, покачиваясь на ветру, висела голая женщина.
Более того! Подбежав ближе, Ратников чертыхнулся еще раз, узнав… Анне‑Лиизе! Это была она!
По всей видимости, старостиха висела здесь не так уж давно – труп еще не успел почернеть, и даже не начал разлагаться, лишь затвердел – Миша пощупал ногу. Эх, Анне‑Лиизе, Анна‑Лиизе… Эта роковая женщина, любовница крестоносца, даже в этой отвратительной смерти по‑прежнему оставалась красивой. Или это просто так казалось Мише, не замечавшему ни вывалившегося языка, ни кровавых, сочащихся желто‑коричневым гноем ран на месте выклеванных жадными птицами глаз. О нет, Михаил сейчас не видел этого… он видел ту Анне‑Лиизе, ту, прежнюю, жутко красивую, уверенную в себе хозяйку деревни эстов.
Да, конечно, эта женщина принесла ему зло. Вернее, хотела принести, намеревалась… и все сорвалось отнюдь не по ее вине. Да, она посылала на страшную смерть несчастных детей, даже их подыскивала… И все же… Все же Ратникову было жаль эту женщину. Страшная смерть… Гнусная, некрасивая… да смерть и не может быть красивой, хоть и говорят, что «на миру и смерть красна»… Нет! Вовсе не красна! Что может быть красивого в тлене и разложении?
Первым порывом Михаила было сейчас броситься, снять, похоронить по‑человечески, как ту, пронзенную стрелой девушку…
Молодой человек уже полез на осину, но передумал. Кто‑то ведь казнил старостиху, именно казнил – вряд ли она сама повесилась, хотя, в принципе, всего можно ожидать. Однако же во всех теперешних предположениях нужно исходить из худшего.
Казнили. Повесили. Хотя и не на самом видном месте… Да нет! Как раз наоборот – если смотреть с той стороны острова, где тогда высадились кнехты – так очень даже на видном! Что же, для них и повесили? Чтобы знали. Чтобы зашлись в злобной ярости. Нарочно!
Кто бы это мог быть? Эсты? Прознали, что их старостиха – любовница крестоносца, и… Ну, вот уж вряд ли! Эстам это как раз выгодно, ведь тевтонцы тут сейчас за хозяев. Тогда, может быть, Кнут? Этот может… Впрочем, что гадать? Повесили… картинно эдак. В надежде, что те, кому сей поганый сюрприз предназначен, его скоро увидят. Скоро… Очень скоро, учитывая стоявшую жару. Может быть, даже – сегодня ночью, завтра… Короче – на днях!
Нет, не стоит снимать и хоронить несчастную Анне‑Лиизу… не стоит. А стоит затаиться где‑нибудь рядом, хоть вон в тех кустах, последить. И поспешить – заранее приготовить местечко да сбегать в шалаш за антикомариной травой.

Михаил устроился отлично – тихо, сухо и комары не кусают, только вот травка от комаров и прочих кровососов пахла так, что хоть нос затыкай. Противно, короче говоря, пахла, ну да Миша скоро привык – уж лучше вонять, чем всяких летучих тварей приманивать, не говоря уже о всяких там энцефалитных клещах. Это ведь только так кажется, будто летом на природе легко и приятно. Ага! Сейчас!
Припасенная еще Олексой травушка уже иссохлась, рассыпаясь на ладони в труху – пришлось разводить водой, потом натираться. А перед всем этим еще и побить острогой рыбу на мели возле песчаной косы. Приготовить старым способом – испечь на углях, слава богу, хоть спички у Ратникова имелись, прихватил во флигеле с печки, сунул в карман. А вот ножик – не догадался, да и кто бы ему дал ножик‑то? Браунинг, оно конечно, хорошо – но ведь им рыбу‑то не почистишь!
Пока то, пока се – уже стало смеркаться, и полная луна засверкала над озером гигантским желто‑оранжевым апельсином. Рядом с нею безмолвно повисли звезды. Быстро темнело – Михаил едва успел забраться в свое убежище, как наступила ночная тьма. Впрочем, не такая уж и тьма – все‑таки луна, звезды… Если присмотреться – можно было кое‑что разобрать, а уж услышать – и подавно. Тихо было кругом, благостно, и даже насквозь привычные ночные звуки, казалось, тоже принадлежали этой тишине: чей‑то писк в густой траве, хлопанье крыльев какой‑то крупной птицы, курлыканье журавля, редкий крик выпи на болоте посередине острова…
…и молодежная компания с включенным на всю громкость магнитофоном! Вот же, гады – приперлись! Играло что‑то мерзкое – что‑то из российской попсы, что нормальные люди могут слушать лишь в качестве рвотного средства, ну или там комаров отпугивать. Двое парней и три девки… девки тут же скинули одежку и стали плясать голые при луне, а потом… потом…
Потом Ратников дернул головой и проснулся. Ну, надо же – таки закемарил! Прислушался… Тишина. Все так же… Вот снова вскрикнула выпь. Невдалеке, у песчаной косы, плеснула рыба. Хорошо плеснула – видать, крупная. Форелина… или карась с шесть ладоней. Такого бы зажарить да с пивком! Эх, жаль соль‑то не прихватил… и ножик… Оп! Вот опять плеснуло! Черт… А не слишком ли? Не слишком ли мерный плеск? Плюм – плюм, плюм – плюм… Гребет кто‑то! Озера отсюда было не видно – мешали кустарники и деревья, а вот звуки в ночи разносились далеко, да еще по воде. Точно! Ладья!
Миша насторожился, потрогал браунинг, на миг ощутив успокаивающую прохладу вороненой стали…
Вот послышались голоса. Шаги. Да‑да, с озера кто‑то шел… несколько человек, верно, те, что сейчас приплыли в ладье. Шли, не особо таясь, видать, не ожидали никаких сюрпризов. Уверенно, уверенно шагали, вполголоса переговариваясь…
Молодой человек осторожно раздвинул кусты – ночные гости как раз выходили на поляну, О нет! Они явились сюда вовсе не просто так – тащили что‑то тяжелое, какие‑то мешки. Отдыхая, опустили мешки в траву… что‑то лязгнуло. Что там может так лязгать? Пулемет Дегтярева? Ага, вот опять… знакомый такой звук… кольчуга! Ну да. Кстати, на повешенную эти люди – а было четверо, у каждой пары по мешку – не очень‑то и смотрели. То ли раньше уже все видели, то ли сами и повесили… Последнее, кстати, можно было предположить с большой долей уверенности. Кто были эти ночные странники? Восставшие эсты? Очень может быть – как раз после Ледового побоища в этих краях замутило. Эсты… да… Тогда понятно – восставшие казнили предательницу.
Михаил невольно затаил дыхание – очень уж не хотелось попасться. Крестьянское восстание – штука страшная и гнусная, как и любая классовая война. Заметят соглядатая, поди потом, доказывай, что ты не при делах! И слушать никто не станет – повесят рядом со старостихой, и это еще в лучшем случае, а ведь могут и поиздеваться – в котле живым сварить или сжечь – принести в жертву своим божествам. А какие у местной чуди божества‑то? Насколько Ратников знал – никаких. Одни священные рощи, озера, деревья… Ага, как раз тут и подходящий дубок имеется – тоже священный. Вот на этом‑то дубу и… Ежели что, придется отстреливаться на полном серьезе, жалеть тут некого. А вот с меткостью в ночи будут проблемы. Поди‑ка попади, попробуй… Значит, стрелять надо наверняка, как только что‑то заподозрят, подойдут ближе. Пока, слава богу, все шло спокойно – парни прошли буквально в нескольких шагах, мимо. Куда‑то к середине острова. Впрочем, шли недолго – Михаил услышал, как остановились. Снова заговорили. Что‑то скрипнуло… послышался шум и лязг – видать, мешки куда‑то скинули. В какую‑то заранее подготовленную яму, схрон…
Справившись со своим делом, ночные визитеры тут же зашагали обратно, и желтая луна светила им в спины. На этот раз шли с облегчением, слышно было, как кто‑то что‑то сказал, все засмеялись…
– Зря ее повесили здесь! – кто‑то произнес по‑русски, но голос был незнакомым. – Лишь дразнить гусей.
– Это местные. Эта тварь уводила тефтонам их тетей, – откликнулись с явным акцентом. – Черес этот остров… пошлет на покос… и они не вернутся.
– Понятно, – русский угрюмо сплюнул. – То‑то вы его Проклятым прозвали.
– Та, та – Проклятый! Этого орушия нам пудет мало, Ампросий… Скажи Кнуту – нато есчо!
– Скажу.
Ого! Миша резко насторожился. Опять Кнут! Или просто послышалось?
– Но вы, парни, не привередничайте. Это добрые новгородские брони! И закаленные рогатины, и мечи!
– Та, та – мечи! И кольчуги! Рокатины же мы сделаем сами. У нас есть хорошие куснецы.
– Будут у вас, Эйно, и мечи, и брони – не хуже, чем у лыцарей. Раз уж боярыня обещала – сделает!
Боярыня! Не об Ирине ли Мирошкиничне шла речь? Судя по всему, больше не о ком!
– Боярыня и Кнут свое выполнят… Только и вы должны исполнить свое!
– Та! Мы исполним! Все наши люти пойтут завтра на бург!
На бург? Ого! Ратников покачал головой. Неужели снова собрались штурмовать замок? В прошлый раз выгорело, но сейчас… Тевтонцы далеко не дураки и наверняка сделали соответствующие выводы из совсем недавней, бесславной для них, кампании: надстроили стены, укрепили ворота, наполнили водою ров. Да и усилили гарнизон конечно же, как же без этого? Именно так поступил бы в данной ситуации и сам Михаил, а ведь он когда‑то сам исполнял обязанности коменданта тевтонского замка! Было, было дело… Всего‑то два года назад… даже меньше…
– Ампросий… мы отни… мошем не справиться…
– Не беспокойся, Эйно, – вам помогут наши. Ух уж этот бург… прямо – кость в горле!
Ха! А ведь для Кнута, для боярыни Ирины Мирошкиничны – именно так!
Парни ушли, их приглушенные голоса стихли над озером… Снова послышался плеск весел. Ладья ушла. Можно теперь и самому покинуть убежище, но Михаил не спешил. Эти люди – восставшая чудь и их новгородские друганы – были вовсе не те, кого молодой человек ожидал. Если можно так выразиться – вовсе не для них была повешена Анне‑Лиизе, вовсе не для них!
Ратников потер кулаками глаза. А почему он, собственно, решил, что тевтонцы явятся сюда ночью? Что, им мало дня?
Да, но день‑то Анне‑Лиизе провисела. Кто‑то мог видеть. Или немецкие соглядатаи в деревне, а что они там имелись, можно было не сомневаться – донесли уже, что старостиха исчезла. Или даже конкретно – казнена на Проклятом острове. А ведь комендант Якоб Штраузе, похоже, эту женщину искренне любил. Или был сильно привязан – наверное, так лучше сказать. Да‑а‑а… а ведь не позавидуешь мужику… если в самом деле – любил.
Если в самом деле любил – явится!
И вот только Михаил так подумал, как услыхал в отдалении, на немецком берегу – собачий лай. Лай… Что‑то в нем было не так! Да, конечно, звуки над водой распространяются очень даже неплохо – вот, хоть тот же плеск весел… но все ж таки не настолько хорошо, чтобы доноситься за восемь верст, а именно столько и было до того берега.
И все же – собаки лаяли! Лаяли, бестии! И лай этот постепенно становился все отчетливее, все ближе. Ладья!!! Еще одна ладья! С собаками!
Понятно, прихватили с собой псов – ищут… Черт! Собаки – это было хреново, островок‑то маленький, не убежишь, а спрятаться от собак трудновато. Разве что где‑нибудь в воде… в воде. Вот именно! Пройти по воде, по мели, пробраться по бережку в камыши – затаиться.
Больше не раздумывая, Ратников бросился в противоположную от собачьего лая сторону, бежал как мог быстро, благо в небе ярко светила луна. Вот, наконец, захлюпала под ногами вода, вот уже дошла почти до колен, Миша укрылся за ивами, в камышах. А собаки уже метались по острову, рядом, правда, лай их был уже не такой уж истошный. Вот кто‑то прикрикнул на псов, те замолкли, правда, ненадолго – вот опять залаяли, унеслись куда‑то прочь – видать, за уткою иль еще за какой птицей – вот завыли… Почуяли повешенный труп?
Уже начинало светать, луна быстро становилась бледнее, готовясь вот‑вот растаять в бело‑голубом утреннем небе, тронутом оранжево‑золотистой полоской рассвета. Ратников, конечно, хотел бы получше рассмотреть, что там творилось у дуба, у осины, но, увы, если бы не собаки. Привлекать к себе внимание, в случае чего – надеясь на браунинг? Ага, как же! Эта хлопушка только в ближнем бою годна, против лука или арбалета у пистолета в этих условиях вообще шанса нет. Потому – не нужно было высовываться, совсем не нужно.
И все же… Все же Мишу грызло нестерпимое любопытство. Взглянуть, хоть одним глазком взглянуть, что там происходит. Кто явился на остров, сколько людей? Может быть, именно с ними удастся отсюда выбраться? Иначе сидеть на островке можно довольно долго, хоть до белых мух – не такое уж и посещаемое это было место… хотя…
Передернув затвор, молодой человек с осторожностью выбрался на берег, таясь за плакучими ивами, пробираясь вдоль разросшихся камышей. Слава богу, подул ветер, как раз с той стороны, с острова. Не должны бы почуять собаки, не должны…
Не так и много пришлось идти! Миновав отмель и пляж, Ратников сразу же увидал стоявшую за песчаной косой ладью – длинный орденский баркас, с развевающимся на ветру флагом – белым, с черным крестом. Около судна возились кнехты – кто разжигал костер, кто собирал хворост… Что же, выходит, они явились сюда надолго. На день, на два, на наделю? Впрочем, разбитых шатров нигде видно не было, ни на ладье, ни рядом, а, значит, сильно задерживаться крестоносцы на острове не собирались.
Рассудив таким образом, Миша несколько приободрился, и теперь думал, как бы отсюда выбраться. Вот с этой вот оказией и свалить – с тевтонцами. Если возьмут… Нет, взять‑то они возьмут – в плен. А вот как сделать так, чтобы…
Чу! Из‑за рощицы показалась целая процессия, человек десять вооруженных короткими копьями кнехтов и двое монахов; в общем‑то, их лица вовсе не были Ратникову знакомы, что еще ничего не значило – эти наблюдательные средневековые люди могли его видеть в замке, вполне могли и запомнить…
Впрочем, времени на размышления у Миши уже не осталось – выбежавшие из рощицы псы мгновенно сделали стойку и зарычали. Учуяли!
Что ж… Кажется, восставшие эсты уже сегодня намеревались штурмовать бург. Именно об этом говорили ночные гости. Это неплохо, неплохо… Оставить бы при себе браунинг, так, на всякий случай… Впрочем, путь даже и обыщут, заберут – черт с ним, с пистолетом, надобно рисковать, когда еще подвернется удобный случай выбраться отсюда? Ближе к зиме?
Наконец, решившись, Ратников покинул свое убежище и, хлюпая по песку мокрыми парусиновыми туфлями, вышел из‑за кустов.
Собаки рванули было… лютые здоровенные псы… по знаку одного из монахов их тут же придержали кнехты. Одинокий незнакомец, одетый пусть несколько странновато, но вполне прилично, вряд ли представлял опасность для дюжины вооруженных людей.
– Гутен таг, братья! – подойдя, молодой человек с улыбкой приветствовал тевтонцев. – Да поможет вам Бог и Святая Дева Мария.
– Мы тоже приветствуем тебя, уважаемый, – учтиво склонил голову один из монахов – высокий, с приветливым умным лицом. – И приглашаем разделить с нами скромную трапезу.
Монах кивнул на костер, где уже закипала похлебка.
– С большим удовольствием приму ваше предложение, – Миша продолжал говорить по‑немецки, точнее, на том его диалекте, который был здесь в ходу. Нельзя сказать, что это было для него так уж легко, но тем не менее что‑то да вспоминалось.
– Я – Жерар, студент из Парижа, – присаживаясь к костерку, Ратников снова улыбнулся, как можно более светски. – Был у безбожных татар и в Новгороде, сейчас пробираюсь в германские земли а дальше – в Италию. Увы, не повезло – какие‑то люди, которых я принял за достопочтенных купцов и напросился в попутчики, ограбили меня и сбросили с ладьи. Едва не утонул!
– Что ж, – с усмешкой кивнул монах. – В здешних местах такое частенько случается… Впрочем – и не только в здешних. Меня зовут – брат Гуго, а все мои спутники – кнехты и монахи – братья ордена Святой Марии Тевтонской. Ты ничего не заметил на этом острове, уважаемый брат Жерар?
– Заметил, а как же! – с готовностью кивнул Михаил. – На осине была повешена женщина. О, несчастная! – молодой человек тут же вскочил на ноги. – Надо ее похоронить по‑христиански! Идемте же, я покажу – где…
– Мы уже погребли ее, брат Жерар, – брат Гуго мягко улыбнулся. – Погребли и помолились о ее бессмертной душе. Судя по нательному крестику – несчастная была христианкой.
– Да упокоит Господь ее душу!
– Во веки веков. Аминь.
– Аминь! – Михаил молитвенно сложил руки и, немного помолчав, спросил: – Не возьмете ли вы меня с собой, достопочтенные братья? Я бы, конечно, не осмелился напрашиваться, но… такая оказия…
– Конечно, возьмем, брат Жерар! – усмехнулся монах. – Тем более, мы просто обязаны доставлять в замок всех подозрительных… для приватной беседы. Прошу покорнейше извинить.
– О, ничего, ничего… Я понимаю!
– Так же прошу понять и нас – мы должны произвести обыск.
Ратников пожал плечами – ну, уж куда деваться?
– У меня совершенно нет никакого оружия, имеется лишь одна забавная вещь – монголы ей колют орехи.
Широко улыбаясь, Михаил вытащил браунинг:
– Хотелось бы подарить ее вашему настоятелю… Так сказать – лично, из рук в руки. А то не совсем удобно являться просто так, без подарка. Пусть – безделушка, но… Вполне приятная, хоть и не очень нужная вещь.
– О да, – брат Гуго внимательно осмотрел пистолет. – Вещица и в самом деле изящная. Думаю, она понравится брату Якобу.
– Кому, осмелюсь спросить?
– Брату Якобу Штраузе, баллеймейстеру ордена и коменданту бурга.

Глава 17
Лето 1244 года. Земли Тевтонского ордена
БУРГ

Война феодальных времен не была войной в белых перчатках. Ей сопутствовали действия, которые нам сегодня трудно назвать куртуазными…
Марк Блок.
Феодальное общество

Тысяча двести сорок четвертый год. Да‑да, именно так – 1244‑й. Год, целый год прошел с того момента, как Михаил вместе с шайкой Хеврония и Олексой хорошенько пошумели в замке, едва не спалив его дотла. Не спалили. Да и бург за год уже отстроили – еще бы! Год! Целый год! Ратников ухмыльнулся – неудивительно, что его не вспомнили ни монахи, ни кнехты. Уж наверняка много всего произошло за год, поди тут припомни всех гостей – и званых, и незваных. Ну, герр Якоб Штраузе конечно же Мишу вспомнит… так что не стоит доводить дело до встречи, тем более – браунинг‑то – вот он, под рубахой, за поясом…
1244 год от Рождества Христова – именно эту дату с удивлением сообщил брат Гуго в ответ на вопрос Ратникова. С удивлением… впрочем, не с таким уж и большим: мало ли сколько человек странствовал, вполне мог сбиться со счета!
1244 год… С одной стороны – хорошо, мало уже кто из случайных людей вспомнит Михаила, с другой же… Где найдешь теперь того же Олексу? Хеврония? А шайка – люди – ох как нужна! Как, впрочем, и браслетики – именно синенькие, бирюзовые – для тридцать восьмого года. Проникнуть, свалиться, как снег на голову, сжечь на хрен ту Проклятую мызу‑клинику. Ишь, что удумали – людей на запчасти красть!

Молодой человек и не заметил, как впереди показался берег – сосновый лес, ельник, причал и за ним – бург, вновь отстроенный замок с высокими башнями, наполненным водой рвом и орденским флагом на донжоне. Надо признать, вид бург имел весьма неприступный, похоже, крестоносцы сделали все необходимые выводы из прошлогоднего казуса.
– Вижу, не ожидали? – усевшись на скамью рядом с Мишей, горделиво ухмыльнулся брат Гуго.
– Да‑да, – рассеянно отозвался Ратников. – Такой могучий замок… где‑то в забытой Богом глуши.
Монах рассмеялся:
– О, скоро это не будет глушью! Уже сейчас в Ливонии цветут города, а верные вассалы ордена – повсюду. И пользуются немалыми льготами, смею заверить!
– А местные язычники? – осторожно поинтересовался молодой человек. – Я слыхал, будто они вновь подняли бунт?
– У нас есть чем унять бунтовщиков! – резко бросил брат Гуго. – Скоро им всем придется туго.
– Не сомневаюсь! – негромко хохотнул Михаил, внимательно наблюдая за деревянным пирсом, у которого лениво покачивалось около десятка ладей и, если судить по флагам, лишь два корабля из них принадлежали тевтонцам, остальные же явно были движимым имуществом псковских купцов. Впрочем, может, и дерптских…
Высокие мачты, красные миндалевидные щиты по бортам, аккуратно уложенные весла. И товары! Так же аккуратно прикрытые рогожками – эти озерные суденышки не имели крытой палубы. Везут товары в Дерпт, на ярмарку? Или уже оттуда? Ратников усмехнулся, в общем‑то – никакой разницы. Всего‑то и нужно – спрятаться, продержаться хотя бы до ночи… а лучше – до обещанного ночными гостями штурма, попадать в лапы герра Штраузе Мише что‑то не очень хотелось.
Герр Штраузе… Важное звено в цепочке людокрадов. Конкурент Мирошкиничны и Кнута. Хм… ясно, кто и почему снабжает оружием восставшую чудь.
Молодой человек прищурился, ожидая, когда судно стукнет бортом в причал. Перехватив настороженный взгляд монаха, улыбнулся:
– Скорей бы попасть в замок, брат Гуго! Признаюсь честно, надоело ночевать в лесу, питаться рыбой… заметьте – без соли!
– Вы получите в замке и хлеб, и соль, – прикрыв глаза, пообещал тевтонец. – И добрую беседу.
Ну, насчет беседы Ратников и не сомневался. Только вот имелись сильные сомнения насчет того – будет ли она доброй…
– Это что же у вас – ярмарка? – Михаил заинтересованно кивнул на небольшую площадь перед подъемным мостом, кстати – опущенным. По краям площади располагались деревянные рядки, впрочем, многие торговали прямо с возов: сеном, вяленными на солнце снетками, плетеными корзинками, лаптями, керамическими горшками, дичью, диким – еще прямо в сотах – медом, новгородской и псковской работы замками, дешевыми украшениями – теми же стеклянными браслетиками, подвесками, ожерельями. Никакой дорогой посуды – золотой и серебряной, – ни оружия, всяких там булатных мечей в богато украшенных драгоценностями ножнах – ничего этого не было, никакой роскоши – только то, что на каждый день, что действительно необходимо в хозяйстве. Похоже, к замку съехались крестьяне с окрестных деревень, те же рыбаки‑чудины, охотники – в общем, было довольно людно и, можно даже сказать – празднично. А по озеру еще подплывали ладьи – небольшие, с сеном, с наваленными кучей снетками.
– Опять они здесь! – выбравшись на причал, недовольно бросил брат Гуго. – Все эти торговцы… есть большая опасность! Я давно предлагал брату Якобу перенести торговлю чуть дальше, на берег.
– Да, шумновато, – согласно кивнул Ратников, глядя, как несколько мужичков разжигают на бережку костер – видно, решили поесть ушицы.
Пламя все никак не хотело разжигаться, чадило, видно, среди хвороста попались невзначай и сырые ветки. Рядом – с той стороны замка – тоже потянулся в небо черный столб дыма – и там такая же ситуация, неумело запаленный костерок.
Неумело? Что – здешние, прожженные жизнью крестьяне такие уж неумехи? А если… если это условный знак? Знак к нападению! Тогда тем более нужно спешить!
Резко оттолкнув идущих рядом кнехтов, Михаил в два прыжка преодолел расстояние до торговых рядов, смешиваясь с толпой покупателей. И брат Гуго, и кнехты, надо отдать им должное, быстро опомнились, организуя преследование, кто‑то даже спустил с поводков псов… впрочем, от них тут было мало толку.
Кнехты ворвались в толпу, кто‑то даже перевернул рядок со снетками – однако Ратникова давно уже на площади не было. Быстро прошмыгнув под дальним возом, молодой человек ринулся к берегу и, скользнув через камыши в воду, никем не замеченный, поплыл к пирсу, к ладьям, на одну из которых и забрался, укрывшись в дурманящее пахнущим пряными травами сене…
И теперь, посмеиваясь, поглядывал на разворачивающуюся суматоху! Ловля черной кошки в темной комнате, когда кошки там уже нет.
А костры, между прочим, вновь задымили – теперь уже белым – и с дюжину крепких ребят‑торговцев, нахваливая свой немудреный товар – плетеные лапти и прочее – словно бы невзначай столпились на мостике… Ага! Вот к ним подбежал еще один – продавал топоры!
– А вот топорики, секиры! Для любого дела хороши – и дрова рубить, и хоромы!
Интересные дела заворачивались! Миша вдруг понял, что сидит на чем‑то твердом – вовсе не на сене… Опустил руку вниз – наткнулся на что‑то железное… Кольчуга! Да не одна! И вот тут, рядом – копья! Эх, еще бы меч! Ну, да не до жиру…

Все началось как‑то внезапно, словно бы само собою. Все приехавшие торговцы и покупатели вдруг враз превратились в воинов – откуда ни возьмись в руках у них объявились рогатины, мечи, секиры… Те парни, на подвесном мостике, вмиг перерубили канаты, побежали к воротам… Маячивший в надвратной башенке часовой упал, получив стрелу в шею. Со всех кораблей с громким кличем выскочили воины, а с озера, из‑за мыса, выплыло еще с полторы дюжины лодок, полных вооруженных людей!
Ну и Миша конечно же не стал упускать благоприятный момент: вмиг облачился в кольчугу – благо первая же попавшаяся как раз подошла по размеру – схватил копье, закричал для пущего антуражу:
– Смерть поганым псам!
Псами тевтонцев пока никто еще не обзывал, это уж опосля пошло, с Карла Маркса, точнее – с неверного перевода слова «монах», так что из рыцарей‑монахов получились рыцари‑псы.
– Смерть! Смерть! – тут же откликнулись отовсюду.
С причаливших ладеек тоже выпрыгнули людишки, судя по звероватому виду – язычники. Кто с копьем, кто с секирой, большинство же – с дубинами. У самых ворот уже завязалась сеча, быстро опомнившись от первого изумления, кнехты сражались отчаянно, хорошо понимая, чем грозит им потеря ворот.
Это же понимали и осаждающие, число которых все прибывало – из‑за леса вдруг вынеслись конники, тоже, судя по виду, – вовсе не крестоносцы.
Трудно было выделить какой‑то общий клич – вопили все и как можно громче, а что именно вопили – да черт их разберет в этакой‑то свалке!
Ратников тоже бежал к воротам, стараясь не хуже других, да все посматривал по сторонам, насколько это было сейчас возможно – искал знакомцев, Олексу, Хеврония – без них‑то совсем было бы нехорошо, ну, да если здесь такая заварушка, не может того быть, чтоб уважающая себя шайка да не приняла в ней участие, безразлично на чьей стороне. А кто больше даст! Ну, если уж совсем никто ничего – так, увы, тоже случалось, – тогда немного выждать, а уж потом решить – на чьей стороне военное счастье. С теми и ударить, в нужный, так сказать, момент.
А счастье‑то, похоже, склонялось на сторону осаждавших. Резко отбив рогатину, Михаил ударил тупым концом копья подвернувшегося под руку кнехта – совсем еще молодого парня, жалко было убивать – и, азартно погрозив кулаком неизвестно кому, ринулся к воротам, где давно уже кипела битва.
Удар! Удар! Удар!
Вообще‑то Миша не искал свары – ему просто нужно было пробиться в замок, пробиться вот сейчас, иной возможности не было.
А крестоносцы защищались отчаянно!
Ратников даже не успел как следует осмотреться, поискать глазами Якоба Штраузе, не дали! Двое верзил в мантиях с черными крестами набросились на него с мечами… Михаил перехватил копье посередине, как шест в каких‑нибудь восточных единоборствах, здесь тоже так действовали, уж Миша‑то был учен… Острие у рогатины широкое, тяжелое, крепкое, да и древко – не всяким мечом перерубишь, на медведя можно ходить. Нет, если, конечно, был дорогой и закаленный рыцарский меч какой‑нибудь известной фирмы, лучше всего – из Нюрнберга, уж тогда, оно понятно, рогатина имела бы мало шансов, фирменная вещь – она везде фирменная, мастера за качество бьются. Но откуда ж такие вещи у простых кнехтов? У этого набранного где только возможно сброда?
Звякнув, отлетел в сторону меч… другой клинок, с силой ударив по древку, в нем и застрял, да так, что не вытащить. Кнехт попытался было… да, махнув рукой, поспешно ретировался… Ратников приосанился, загордился: вот хорошо‑то – уже сколько бой тянется, а он все еще никого не убил! Славно, славно! Так бы, даст Бог, и дальше! Не людей убивать явился сюда Михаил, вовсе нет… другое было надобно. Браслетики! Якоб Штраузе! И еще – воины. Кстати… а вот и они! Ну точно они!
Услыхав вдруг до боли знакомый клич: – Кто на Бога и Великий Новгород? – Ратников тут же обернулся, увидев мчащихся прямо на воротную свалку всадников, окольчуженных, с мечами и в сверкающих шлемах. Шлемы, впрочем, были весьма разномастными – от традиционных новгородских, вытянутых кверху, до простых железных шапок, какие носили кнехты. И даже виднелась парочка рыцарских – в виде перевернутого ведра.
– Кто на Бога и Великий Новгород?!
С этим вот кличем врезалась в дерущихся кнехтов окольчуженная лесная вольница. Врезалась, раздробила надвое, а потом и уже на много частей, засверкали мечи, послышались крики…
– Эге‑гей!!! – Михаил радостно потряс отобранным у кнехта мечом – тем самым, который его хозяин оставил в древке, а Миша все ж таки вытащил. – Кто на Бога и Великий Новгород?
И в самом деле – кто?
Оборонявшие ворота кнехты уже разбегались кто куда, прятались по всем щелям, словно тараканы, однако многие башни и главная – донжон – еще держались, вовсе не собираясь сдаваться.
Откуда‑то появились лестницы, вот подвезли солому, зажгли… Потянулось к небу в момент вспыхнувшее пламя, зализало плотоядно стены и башни – а вот вам, получайте!
Михаил улыбался – он давно уже узнал в только что прибывшем отряде шайку Хеврония, помахал рукой предводителю, чья грузная фигура осанисто возвышалась на вороном жеребце. Все та же кудлатая бородища, кустистые и густые, как у Леонида Ильича, брови, темные глубоко посаженные глаза, широкий нос, золотые серьги в обоих ушах, рваный шрам на левой щеке, через губы… ухватистые узловатые руки, толстые ноги в красных сафьяновых сапогах, мускулистая, обтянутая сверкающей чешуей брони грудь, в левой руке – меч, в правой – окровавленная секира. Эх! Ехал на ярмарку ухарь‑купец!
– Эгей, Хевроний Батькович! Эгей!
Разбойник обернулся, прищурился… узнал? Нет, похоже… Зато узнал другой, тот, что гарцевал рядом, в глухом рыцарском шлеме… Спрыгнул с коня, сбросил наземь шлем, скинул войлочный капюшон‑подшлемник… Соломенные волосы, смуглое худое лицо, серые бесстрашные глаза…
– Олекса!!!
– Мисаиле! Боярин! Ты какими судьбами здесь?
– За помощью к вам явился! – обнимая друга, не стал врать Ратников.
– За помощью?!
– Сейчас вот сожжем бург – обскажу.
– Ничего, друже, поможем! – Олекса улыбнулся, широко и безмятежно, как улыбаются совершенно ничего не боящиеся и живущие в ладу с самим собой и Господом люди. И тут же задорная улыбка его вдруг погасла, словно бы припорошилась серо‑желтой дорожной пылью.
Миша обернулся, перехватив взгляд приятеля, – Кнут! Кнут Карасевич. Ну да, как же без него‑то?
Людокрад скакал на белом коне, в сверкающей кольчуге и шлеме, с квадратных плеч его ниспадал ярко‑алый плащ с желтым шелковым подбоем – вещица цены немереной! Ишь, прибарахлился, тать…
– Ты его пасись, друже, – сплюнув, хмуро процедил Олекса. – Он тут теперь в силе великой. Княже Новгородский, Олександр Грозны Очи, чрез него оружье да поможу шлет. Чудь местная восстала, да и пруссы.
– Князь Александр восставших язычников оружием снабжает? – Ратников не отрывал взгляда от Кнута. – Чушь! Врут все. Зачем ему это? С орденом замирились, тевтонцы покуда не вякают, все тишком да гладком… Зачем ему язычникам помогать? Будто больше заняться нечем? Тот же Батый, Спартак – вот с кем срочно задружиться надобно, политику делать.
– Но ведь оружье‑то шлют! И немало! Еще и серебришка чуди подбрасывают.
Михаил усмехнулся: уж ему‑то доброхоты восставшей чуди были очень даже ведомы. Боярыня Ирина Мирошкинична и прочие ей подвластные людокрады, которым свалить конкурентов – прямая выгода. По большому счету: и те, и другие – сволочи!

Кнут Карасевич с окружавшими его всадниками умчался к главной башне, туда же подался и приветливо кивнувший Мише Хевроний и все прочие разбойнички… сиречь восставшая чудь.
Кто‑то ловил по всему орденскому двору оставшихся в живых кнехтов, кто‑то мастерил таран из подходящего по размеру бревна, подобранного поблизости, за конюшней, а кое‑кто уже сгружал с возов сено.
Весь замок пылал, подожженный с нескольких концов, пылал с треском и жаром, и лишь сложенный из мрачных серых камней донжон еще держался, еще трепетало над ним белое крестоносное знамя.
Ударил, бухнул таран – от башенных ворот полетели щепки. С донжона вылили вниз кипящее масло, кто‑то из осаждавших закричал, повалился наземь от нестерпимого, разъевшего кожу и кости жара.
Наверху радостно затрубили трубы, снова полилось масло… или кипяток, не так‑то и много имелось в замке конопляного масла, слишком уж дорогостоящего для того, чтобы лить его на головы язычникам.
– Рогожки! – подбежав, подал идею Ратников, вовсе не желавший излишних жертв как с той, так и с другой стороны. – Тащите рогожки! Да не забудьте водичкой полить.
Послушались, притащили, укрылись – дело пошло куда как быстрее, теперь уже не особо боялись льющегося со стен кипятка… зато полетели камни!
– Лучников сюда! – Хевроний вмиг смекнул ситуацию. – Бейте в бойницы, робяты!
«Робяты» – судя по всему, в большинстве своем, охотники – и без своего атамана прекрасно знали, что делать: рассредоточились за возами, наладили луки… Засвистели стрелы, таран снова заухал – бумм, бумм…
– А ну поднажми! Поднажми, робя!
А с другой, с противоположной от ворот стороны, под деятельным руководством Кнута, уже поднимались осадные лестницы – одна, вторая, десятая… И не похоже было, чтоб их сколотили вот так, наспех… Готовились!
Конечно, если бы была такая возможность, Михаил предпочел бы и вовсе не встречаться с людокрадом, но… Кстати, интересно, каким образом он привлек сюда разбойников? Байками о несметных сокровищах, запрятанных в подвалах донжона? Впрочем, чего гадать, когда можно просто спросить? Выбрать только момент… Ага…
– Олекса, вы как здесь?
– Тевтоны схватили наших, – коротко пояснил отрок. – В подвалах у себя держат, пытают, тварищи!
– Ага, – понимающе кивнул Михаил. – На святое дело явились. Ничего! Выручим из беды ваших!
Олекса улыбнулся:
– Ну, знамо дело – выручим! Эге‑гей! Кто на Бога и Великий Новгород?
И снова ударил таран… да он и не прекращал работы – упорно и методично долбил окованные широкими полосами железа ворота: бумм… бумм… бумм…
И вот наконец ворота подались, развалились…
– Кто на Бога и Великий Новгород?! Йэх!!! Раззудись, плечо!
Нападавшие хлынули внутрь башни, азартно и неудержимо, словно злая морская волна в пробоину обреченного на скорую гибель судна.
И одновременно с ними ворвались на среднюю площадку люди Кнута с лестниц!
Уж теперь‑то дела осажденных казались совсем плохи, хуже некуда, тем более что неоткуда было ждать подмоги. Хотя… почему – неоткуда?
– Да, да! – обернувшись, покивал Олекса. – Из Дорпата обязательно вышлют отряд… Вот только мы будем уже далеко – уйдем на ладьях к Пскову!
– Ловко придумано! – взбираясь по винтовой лестнице, одобрительно выкрикнул Миша. – Молодцы!
– Это все Хевроний… Вот уж кто голова!
То, что разбойничий атаман умен и расчетлив, для Ратникова вовсе не было тайной еще с прошлого их знакомства. Да‑а… умеет Хевроний жить… И иногда довольствоваться малым. А ведь с виду – варнак варнаком!
На ладьях к Пскову… А по пути заскочить на один неприметный островок… помахать немного мечами – почему нет? В клинике, наверное, найдется что взять… Да и людей надо не так уж и много, главное – лучники.

В главной башне ничего не изменилось за прошедший год, да и что там могло поменяться? Все те же стены, мрачные своды, винтовая лестница, люк…
Люк уже вышибли, и Ратников поспешил подняться на верхний этаж, где уже начиналась новая свара – звенели мечи, раздавались проклятья и вопли.
Разбойники Хеврония уже разделались почти со всеми защитниками донжона – с кнехтами – рыцарей в замке не было, а несколько человек из числа восставшей чуди схватили Якоба Штраузе, явно собираясь отрубить незадачливому баллеймейстеру голову. Здоровенный, устрашающего вида язычник с рыжей кудлатой башкой плотоядно размахивал над головою секирой, выкрикивая что‑то по‑своему.
Побледневший, но не утративший мужества Штраузе громко ругался в ответ, призывая на головы врагов самые жестокие кары.
– Умри!!! – по‑немецки закричал чудин. – Умри, похититель детей! И знай, что это мы казнили ту сучку!
– Мерзкие языческие собаки! Твари! – с ненавистью прищурив глаза, продолжал ругаться тевтонец. – Ничего… Ничего! Скоро от ваших проклятых капищ останется только пепел и гарь!
Сверкнуло лезвие.
– Стойте! – Михаил в прыжке перехватил древко, повис, не давая ударить. – Стойте! Это ценный пленник!
– Эта тварь умрет! – оборачиваясь, злобно зарычал рыжий. – Мы отрубим гнусному похитителю голову!
– Слишком легкая смерть! – цинично усмехнулся Миша. – Сначала надо пытать его, допросить, а уж потом… Потом лучше сжечь. Пусть даже во славу ваших богов или в кого вы там верите.
Сильно сказал. Кудлатый чудин с удивлением опустил секиру – никто из язычников не ожидал подобного предложения от христианина! Еще бы – ведь сознание этих людей было насквозь религиозным… Чтобы русский, православный человек предложил принести кого‑то – пусть даже поганого немца – в жертву не менее поганым языческим демонам? В это было невозможно поверить!
– Да! Я отдам его вам! – все с той же усмешкой подтвердил Ратников. – После допроса. Кстати, вам что же, совсем не интересно узнать – куда пропадали ваши дети?
– Мы знаем это и так, – хмуро отозвался рыжий. – Проклятые крестоносцы отдали их демонам крови!
– Нет! Нет! – в исступлении закричал тевтонец. – Это вовсе не так, клянусь святой…
Он не успел договорить. Просвистела стрела… Маленький железный арбалетный «болт» пронзил Якобу Штраузе шею. Крестоносец захрипел, захлебываясь собственной кровью, красивое лицо его исказилось, серые, холодные, как у рыбы, глаза вспыхнули еще большей ненавистью – Ратников видел – узнал!
– Будьте вы прокляты во веки ве…
Вспыхнули и закатились… погасли.
Миша немедленно обернулся: у деревянного люка с арбалетом в руках, посмеиваясь, стоял Кнут.

Глава 18
Лето 1244 года. Чудское озеро
ДЕМОНЫ КРОВИ

Война для рыцаря не была исполнением возникающего по необходимости долга… Война для него была смыслом жизни.
Марк Блок.
Феодальное общество

– Это предатель! – кивнув на Ратникова, дерзко заявил Кнут.
В слегка прищуренных глазах людокрада пылала ненависть, ничуть не меньшая, нежели только что у Якоба Штраузе, бездыханное тело которого сейчас лежало в углу.
– Хватайте его! – Кнут обернулся к чудинам. – Он заодно с вашим врагом!
– Ну уж нет! – Михаил выставил меч навстречу бросившимся на него язычникам. – Это как раз он, Кнут Карасевич, и есть истинный демон крови! Именно он сожрал ваших детей!
– Он привез нам оружие, – рыжий детина хмуро поигрывал секирой. – И мы его знаем. Тебя же – нет!
– Меня знают Хевроний и его помощник – Олекса, – хрипло возразил молодой человек. – Быть может, стоит спросить у них?
Людокрад неприятно засмеялся:
– Спрашивать у лиходеев? Нет уж, не стоит их ждать, – он посмотрел на язычников и махнул рукой. – Убейте его, Эйно, убейте, если вы верите мне!
– Мы верим тебе, Кнут!
В грудь Ратникова, ощетинясь, уперлись рогатины… Да‑а… вряд ли их сдержит кольчужка!
– Хотя… я лучше убью его сам!
– Так может, тогда сразимся? Пусть Бог рассудит, кто из нас прав!
Ничего на это не ответив, людокрад, уперев арбалет в пол, принялся натягивать тетиву, сноровисто управляясь с особым механизмом; следя за его движениями, Михаил все отчетливее понимал, что – все! Край! Никакого поединка не будет, какой там «Божий суд»? Кнут просто решил уничтожить его без всяких дурацких красивостей и без особого риска. Вот сейчас натянет тетиву и…
Черт! И не дернешься – копья!
Пожав плечами, Михаил бросил на пол меч и, опустившись на колени, принялся громко молиться, осеняя себя крестным знамением.
Видя такое дело, язычники, по знаку своего предводителя, опустили копья и отошли в сторону, оказывая последнюю дань уважения христианской душе, готовящейся вот‑вот покинуть тело.
С корявой ухмылкой людокрад вскинул арбалет, прицелился… Михаил быстро вытащил из‑под кольчуги браунинг, передернул затвор и выстрелил, почти не целясь…
А что тут было целиться‑то? Грохнул выстрел, от которого тут же заложило уши, и кислый пороховой дым защипал глаза. Отброшенный к дальней стене людокрад дернулся и тяжело завалился на пол – пронзив кольчугу, пуля угодила ему в грудь.
– Не советую подходить ко мне ближе! – следующим выстрелом Ратников разнес в щепки чей‑то прислоненный к стенке щит. – Лучше зовите Хеврония!
О, язычники вовсе не были дураками, и быстро смекнули, что к чему, какая великая и грозная сила таится в этой маленькой блестящей штучке!
– Это что же? Самострел такой? – послав людей за Хевронием, озадаченно произнес Эйно. – Вот бы нам такие! Не скажешь ли, уважаемый, где их можно купить?
Естественно, «уважаемый» сей интересный вопрос проигнорировал напрочь, тем более что в люке как раз показалась цыганистая голова Хеврония.
– Ну, что тут у вас? – хмуро осведомился разбойник. – Хо! Кнута живота лишили!
– Туда и дорога, – вслед за Хевронием с лестницы выбрался Олекса. – Этот Кнут… слишком уж он был хитер.
– То верно, – без особой жалости кивнул атаман. – Слышь, Эйно! Там, в подвале, нашли ваших детей.

Сунув браунинг за пояс, Ратников тихонько уселся на резную скамью. Все трое – Якоб Штраузе, Кнут, Анне‑Лиизе – увы, были мертвы. Единственные, кто знал… Правда, имелся еще отец Герман, каштелян… но где его искать? Да на худой конец можно еще рвануть в Новгород – прижать Ирину Мирошкиничну и ее людишек. Можно… Все можно… Вот только – время!
Якоб Штраузе так и лежал у стены, устремив взгляд мертвых глаз на висевшее в углу распятие. Хотел покаяться в последний момент? Или просил защиты?
Поднявшись, Михаил тщательно обыскал труп, затем прошелся по комнате, заглядывая в укромные места – под кровать, в стоявший рядом сундук, за распятие. Увы… Впрочем, а что если…
Подвал! Ну да, подвал, тот самый, что в прошлый раз! И допросить кнехтов… кто остался в живых. Опять же – если будет время.
Михаил быстро спустился во двор, глядя, как со всех сторон лижет стены замка трепещущее жадное пламя, как поднимается в небо густой черный дым и, гонимый ветром, стелется к озеру, растекаясь над синими водами горелым смрадом. По двору – тут и там – слонялись довольные победители, многие уже – пьяные, видно, добрались до подвалов.
На Мишу почему‑то не обращали внимания, хотя история с убийством Кнута, вне всяких сомнений, уже должна была растечься бурными ручейками слухов. Но… То ли Кнута тут все же не слишком жаловали, то ли знали, что при странной смерти людокрада присутствовали вожаки – Хевроний и Эйно.
Кстати, они как раз выходили из подвала вместе с Олексой и полудюжиной воинов вели освобожденных пленников, среди которых Ратников приметил двоих детей – мальчика и девочку – светловолосых, светлоглазых, с круглыми бледными личиками…
– Мы успели вовремя! – заметив Мишу, подошел ближе Олекса. – Их уже приготовили к жертве Демону крови!
– Что‑что? – быстро, сам еще не зная, зачем, переспросил Михаил. – Говоришь, детей приготовили к жертве?
Олекса невесело усмехнулся:
– Это не я, это они говорят. Племянники Эйно.
– Так! – Миша вскинулся. – Мне бы тоже с ними потолковать.
– Так потолкуй! – юноша махнул рукой. – Идем, да поскорее – пора уже нам убираться отсюда.
– Да‑да, – рассеянно кивнул Ратников. – Пора.

Малолетние племянники Эйно – мальчик и девочка, имен их Миша не запомнил – совсем не говорили по‑русски, хорошо что Олекса понимал язык местной чуди, перевел:
– Они говорят, где‑то семь, может десять, дней назад кнехты забрали их за недоимки и веру. Налетели на деревню, все пожгли, детей увели всех, чтобы родители потом выкупили. Ну, сам знаешь, как это бывает…
– Знаю, знаю. Дальше!
– На следующий день пленников по одному таскали из подвала в главную башню – там их ждал Якоб и какой‑то человек в белой маске, с глазами, как у дохлой рыбы.
– Как‑как?
– Так они говорят… – Олекса о чем‑то переспросил детей и кивнул. – Да, как у рыбы. Неприятные такие глаза… И он у них пил кровь, этот рыбоглазый!
– Пил? – несколько опешил Ратников. – Вот прямо так, присосался и пил?!
– Да, наверное, – юноша пожал плечами и снова повернулся к детям… что‑то спросил… усмехнулся: – Не, говорят, не присасывался. Просто слил кровь в чарочку…
– Ага! Понятно! Чего еще говорят?
– Потом, дня через три, родичи привезли выкуп, всех выпустили, а вот этих двоих оставили… сказали отдадут чуть позже. Детишки сильно испугались – в подвале им сказали про Проклятый остров.
– А кто сказал?
– Кто‑то из пленников, они уже и не помнят, кто. Сказал, что так всегда бывает – привозят детей, потом некоторых отпускают, а кого‑то – нет. И, кого не отпускают, везут на Проклятый остров… Вот такие слухи.
– Хм, слухи… И дальше что?
– А дальше… Сегодня за ними явились! Уже повели к причалу… да тут – мы! Я и говорю – вовремя подоспели!
– Да уж, – Ратников задумчиво усмехнулся. – Это уж точно – вовремя. Так вы прямо сейчас отплываете?
– Да! Нечего тут больше ждать… Ты с нами, боярин?
– С вами…
– Славно!!!
– Только – до одного острова… Помнишь?
Олекса покривил губы:
– Конечно!
– Туда сегодня собирались везти несчастных детей и…
Ратников запнулся, но юноша тут же перебил его, обрадованно и дерзко:
– Я понял! Ты хочешь устроить засаду на Демона крови!
– Именно! – в голос расхохотался Миша. – И мне нужны люди… Немного, но – готовые на все!
– Я возьму свой отряд! – Олекса азартно потер руки. – Клянусь… Ведь и у меня есть к демонам свои счеты… ты знаешь. Можешь не сомневаться, боярин, мы поможем тебе накрутить хвосты этим кровавым мордам!
– Ну, вот и отлично! – Ратников хлопнул приятеля по плечу. – Тогда чего же мы тут стоим? Не пора ли?
– Пора! – оглядевшись вокруг, согласно кивнул парень. – Уже давно пора… Идем! Идем же к причалу.

Разбойничьи корабли – не ладьи, а обычные рыбацкие баркасы – отчалили буквально минут через десять, едва только Олекса с Мишей перепрыгнули с пирса на борт.
– Хевроний! – пробежав на нос, громко закричал юноша. – Мы задержимся по пути. Есть одно дело.
Сидевший на корме идущего впереди судна атаман обернулся, нахмурился, впрочем, почти сразу же махнул рукой:
– Делай, как знаешь. Это ведь твой отряд. Вас ждать?
– Не надо, – отмахнулся Олекса. – Мы сами нагоним вас к вечеру.
– Смотрите, не нарвитесь на лыцарей… Хотя это уже ваши дела, – Хевроний отвернулся и махнул рукой кормчему: – Парус! Давай поднимай парус!
Подняли парус и на суденышке Олексы. Гребцы – почти все как на подбор парни молодые, безусые даже – сложили весла, с любопытством поглядывая на своего предводителя.
– Это – моя ватажка! – обернувшись к Ратникову, с гордостью шепнул парень. – Я ее сам набрал. Мы – когда с Хевронием, а когда и сами.
– Ага, – тихонько засмеялся Миша. – Так вот почему он вас так легко отпустил.
– Так еще бы! Почти вся добыча‑то – на его ладьях!
– А что же твои… – Ратников вдруг улыбнулся. – Хотя добыча у вас еще будет. Демоны крови – вовсе не самые бедные люди!
– Слышали?! – радостно воскликнул Олекса. – Разобьем демонов и захватим себе все их богатства!
Парни – а было их чуть больше дюжины – откликнулись не менее радостно, завопили, потрясая мечами и копьями, кто‑то даже затрубил в боевой рог!
Радовались, а как же иначе?! Средневековый человек жил эмоциями и верой! Да еще страхом… Страх был и у этих парней, только – страх перед Богом, никого другого они не боялись, потому что зависели только от себя, от своей удачи.
Драка! Битва! Что может быть лучше?
– Что может быть лучше, чем нестись в бой под водительством достойного и храброго мужа? – перефразируя кого‑то из средневековых поэтов, вполголоса заметил Михаил.
Действительно – что может быть лучше? Такие уж были времена – если существовала хоть малейшая возможность решить дело не миром, не нудными переговорами, а доблестной и веселой схваткой, «достойные и храбрые мужи» всегда выбирали войну!
Рыбацкий баркас шел по ветру довольно ходко, оставшийся позади берег быстро исчез и лишь черный дым напоминал о недавнем штурме. Ветер все еще доносил запах гари, но уже все меньше и меньше, пахло тиной и почему‑то соленой рыбой. Может, где и солили? В небе сверкало солнышко, но было нежарко, и голубую межу небосклона затягивали белые облака, похожие на снежные горы.
Парни затянули какую‑то военную песню – в ней пелось о войне, о схватке, о звоне мечей и добрых кольчугах, о павших героях, а еще – о девушках, являющихся в мечтаниях.
Если бы Михаил знал слова, он бы тоже, наверное, подпел бы, ну а так – слушал, вглядываясь в серебряные озерные воды, отражавшие и баркас, и сидевших в нем молодых воинов. Кстати, эти парни были неплохо вооружены: почти у каждого – кольчуга, на худой конец – стеганый панцирь, шлемы – железные шапки, какие носили кнехты, у Олексы – шлем рыцарский крестоносный, видать – боевой трофей. Да и кольчуга – подлиннее других, тоже рыцарская. А кроме того, у всех – треугольные либо миндалевидные щиты, сейчас развешанные по бортам ладейки, кроме рогатин, еще и метательные копья – сулицы, и луки со стрелами, и секиры, и шестоперы, и мечи… мечи, правда, далеко не у всех. Но в общем – довольно хорошо вооруженный отряд… шайка? Банда? Ватажка? Такие могли натворить немало дел. Вот как сейчас…
Откуда у этих парней оружие? Откуда угодно! Могли отбить караван, могли ограбить какого‑нибудь рыцаря с кнехтами, могли, наконец, просто купить. Откуда угодно…
Ветер свежел, выгибая дугой парус, и опытный кормщик ловко орудовал рулевым веслом, огибая мели. Впереди, наконец, показался остров, тот самый, Проклятый…
Олекса привстал и сделал знак рукой – двое парней сноровисто спустили парус, и дальше уже шли на веслах.
– Так спокойней, – с ударением на последний слог, пояснил юноша. – Ладья низкая, если что – не сразу заметят. Где высадимся? С той стороны?
– Лучше – за песчаной косой, ну, ты знаешь.
– Ага… Эй, кормщик! Держи левее!
Остров быстро приблизился, вот уже совсем рядом зашумел камыш, ивы… Там, под ивами, и спрятали баркас, оставив для присмотра самого юного паренька – а как же! Нет, конечно, местные рыбаки никогда бы не взяли чужого, но ведь есть еще кнехты, а этот разноплеменный сброд был способен на все.
– Куда пойдем? – выстроив своих воинов на поляне, за густыми деревьями, негромко осведомился Олекса. – К дубу?
– Да. Пусть воины будут осторожны и приготовят луки.
– Вышлем вперед разведку!
– Нет! Мы сами пойдем.
Ратников снял кольчугу и, вытащив браунинг, сразу предупредил:
– Остальным брони не снимать! Олекса – тебе тоже.
– Я и не собирался… А ты…
– Я буду приманкой. Подойду, посмотрю, что к чему, ежели что – дам знак… Эх! Не спугнуть бы!
Михаил пристально оглядел воинов – волевых, решительных, смелых… и очень юных.
– Демоны крови явятся за детьми, – задумчиво пробормотал Миша. – За детьми… Так мы их и приведем, точнее я! Олекса! Кто у тебя тут самый юный? Или как там лучше сказать – «бе бо детеск»? Впрочем, лучше сам посмотрю… прикажи всем снять шлемы.
– Ого… плащик у тебя немецкий, с крестом!
– Не успел спороть, боярин, – парень виновато потупился.
– Вот и хорошо, что не успел. Давай‑ка его сюда! Та‑ак…
Рослые были парни, хоть и безусых среди них хватало, но… Никого и не выбрать! Этакие парняги – грудь колесом, косая сажень в плечах, как на подбор. Сам Олекса – и тот смотрелся куда как менее грозно… его и взять? Нет, вон тот белоголовый юнец, в конце шеренги.
– Как звать? – Михаил подошел ближе.
– Ондрейка!
– Снимай, Ондрейка, кольчужицу, разувайся… Помни, на опасное дело пойдешь!
Парень явно обрадовался, как подросток радуется предстоящим танцам или спортсмен‑лыжник – спуску с крутой горы:
– Да я, батюшка‑боярин, да я…
– Так, – азартно потер руки Ратников. – Мальчик у нас есть. Теперь – девочку… Гм… Ха! Олекса, у вас ладью охранять парнишка поставлен. Нельзя его сюда?
– А, Пруток… Игнат, позови!
– Почему Пруток? – удивился Миша.
– Да худ больно, тоненький, будто пруток.
– Ага, понятно…
Пруток явился тотчас же, вытянулся, преданно глядя на своего командира. Сколько же было лет этому авантюристу лесных дорожек? Вряд ли больше четырнадцати. Худ, белобрыс… То, что надо!
– Волосы вымой в озере, – быстро распорядился Ратников. – Потом расчеши гребнем. Найдется гребень‑то?
– Да сыщем…

И вот, наконец, пошли. Впереди – Михаил в тевтонском плаще с накинутым на голову капюшоном, за ним – двое юных разбойников со связанными за спиной руками… хитрым узлом связанными, так, что веревочки враз сбросить можно. У каждого разбойничка – у одного и второго – с собой кинжал острый, Олекса и все остальные рядом – по лесочку, за кустиками таятся. Никуда! Никуда демонам проклятым не деться! Кабы явились бы только, явились бы… да раньше времени бы не спугнуть.
Подойдя к дубу, Ратников и его «детишки» остановились и, усевшись в траву, принялись ждать. Ондрейка прилег и, кажется, начал подремывать, а вот его напарник Пруток оказался парнем разговорчивым, даже слишком:
– Боярин‑батюшка, это про тебя Олекса рассказывал?
– Наверное, про меня. А что рассказывал‑то?
– Да так… небылицы разные. Про то, что у тебя самобеглые телеги есть и еще много чего чудесного. А правда есть?
Ну, Олекса, блин! Уж точно язык без костей…
– Правда есть, – Миша улыбнулся. – И телеги, и сапоги‑скороходы и этот, как его… ковер‑самолет.
– Вот чудо‑то! – округлив глаза, парнишка стукнул себя ладонями по коленкам и снова хотел что‑то спросить, да не успел – Ратников приложил палец к губам – тсс! – и прислушался…
Какой‑то звук… обычный, ничем не примечательный, но вместе с тем… странный. Кто‑то ехал. Да‑да, слышно было, как урчал двигатель!
– Едет кто‑то, – задумчиво протянул Михаил.
И тут же вздрогнул, привстал. Шум мотора приблизился, и вот уже из‑за перелеска показался… старинный бело‑красный «мерс» с отрытым верхом. Выехал и покатил прямо по полю! За рулем сидел тот самый пижон в шляпе «борсалино» – курьер, Юстас Какс!
– Встали! – быстро приказал Ратников. – Пошли. Помните – все делать только по моему приказу.
Пижон Юстас тут же заметил их, повернул, мягко затормозил рядом. На переднем сиденье рядом с ним Ратников заметил небрежно прикрытый пиджаком маузер – и ствол и рукоятка торчали. Что и говорить, маузер – хорошая штука, только вот в кармане не спрячешь.
– Гутен таг, герр Юстас, – подойдя ближе, вежливо поздоровался Миша. – Куда детей?
– Все спокойно?
– О да!
– Тогда сажайте сзади… подождите, я открою дверь… Ой!
Едва курьер вышел, как ствол браунинга уперся ему в грудь.
– Эт‑то… эт‑то что такое? – герр Юстас Какс удивленно захлопал глазами.
– Это пистолет, друг мой! – охотно пояснил Михаил. – Точнее сказать – браунинг. Удобная вещь! Конечно, хуже, чем маузер… Пруток, друже, возьми то, что лежит впереди, во‑он там… Молодец! А вы поднимите‑ка руки! Хенде хох, герр Какс!
– О, майн гот! Да что, черт побери, происходит? Что, мы неаккуратно платили? И… Господи, да кто вы?!
Махнув рукой скрывающимся в роще воинам, Ратников сбросил наконец капюшон:
– Я – друг господина Лаатса. Вернее – его хороший знакомый.
– Что‑что? – бесцветные, действительно, словно у снулой рыбы, глаза курьера забегали. – Я… я, кажется, догадываюсь…
– Спокойно! Не дергайтесь!
– Я только… только хотел вытащить носовой платок… можно?
– Хорошо, – глядя на подошедших разбойничков, покладисто разрешил Миша. – Вытаскивайте. Только осторожно, без глупостей.
– Что… – сняв шляпу, господин Какс вытер выступивший на лбу пот белым шелковым платком с затейливой монограммой.
– Ого! – поигрывая браунингом, насмешливо ухмыльнулся Ратников. – Красиво жить не запретишь!
– Я из старинного баронского рода! – выпятил грудь курьер… правда, тут же сник. – Правда, увы, уже давно обедневшего. Последними нас доконали эстонцы… отобрали поместье… Сволочи! Как я их ненавижу!
– Однако работаете на них.
– Не на них, – господин Какс угрюмо мотнул головой. – На Отто. Он не эстонец – немец. Истинный ариец, как сейчас в Германии говорят. Думаю… думаю, уважаемый господин, вы с ним тоже кое в чем разошлись… Иначе не стояли бы здесь с револьвером!
– С пистолетом, друг мой!
– Да‑да, с пистолетом. Чего вы хотите? Денег? И где, осмелюсь спросить, господин Штраузе?
– Увы, господин Штраузе мертв, – Ратников развел руками. – Как и Анне‑Лиизе.
– Мертв? Мертвы? Оба? – герр Какс возмущенно вскинул глаза. – Так вы их…
– Нет, это не я, – светски улыбнулся Ратников. – Это местные. Совершенно без моего участия, уверяю вас.
– Ага… Так что вам все‑таки надо?
– Поговорить.
– Просто поговорить?
– Да, и очень быстро. А потом – или сразу – вы отдадите мне браслеты. Вы знаете – какие именно.
– А если…
– Мы вас убьем! – Михаил усмехнулся. – Либо сразу… либо – отдадим местным эстам. Скажем, что вы – убийца их детей…
Курьер побледнел, но быстро с собою справился, улыбнулся даже:
– И что же вы хотите знать? Спрашивайте! Только имейте в виду, я не так давно в деле.
Миша оглянулся на воинов и махнул рукой:
– Будьте готовы!
– Да‑да, я дам вам все. И все расскажу. Только не говорите, что вы – из полиции, – не поверю!
– Рассказывайте! Только быстро – откуда браслеты?
– Не знаю! – герр Какс развел руками. – Вот честное слово, представления не имею, откуда они взялись. Мне их выдает ваш друг Отто Лаатс, выдает скупо, под роспись. Ну, еще бы – такая ценность!
– Узбек… Кумовкин, с той стороны, он давно в деле?
– Кумовкин?! Узбек? – непонимающе повторил курьер.
– Тот, с которым вы имели дело там… несколько в другой эпохе. Хозяин самоходной баржи «Гермес» и двух пилорам.
– Ах, хозяин «Гермеса», – натужно улыбнулся Какс. – Так бы сразу и сказали! А то Узбек какой‑то… Да, он в деле.
– Поставляет «запчасти»?
– Ого! Вы и это знаете?
– Я много чего знаю! Так Узбек – поставщик? И директор детского дома? И медсестра?
Курьер неожиданно рассмеялся:
– Извините, но мне вам и рассказывать нечего! Тем более, я – просто перевозчик. Езжу туда‑сюда, вожу, что дадут.
– Или кого дадут.
– Да – или кого. Будете читать мне мораль?
– Нет, просто пристрелю, – Ратников передернул затвор. – Если вы сейчас же дадите мне браслеты… Впрочем, мы можем отыскать их и без вас…
– Успокойтесь! Я все отдам… – герр Какс обернулся. – Ваши друзья… Они так действуют на нервы! Нельзя ли им чуть‑чуть отойти?
– Нельзя! Впрочем… Олекса, отойдите шага на три. Но будьте настороже!
– О, боже, боже! Настороже!
– Да, – вспомнил вдруг Ратников. – Еще мне нужна система охраны клиники. Сколько охранников, их вооружение, где размещены посты… ваш «мерседес» где возникает? У причала?
– Да, так. Отто, что ли, вам натрепал? Хотя мне‑то какая разница? – господин Какс улыбнулся и поправил на голове шляпу. – Присядем в машину, у меня там найдутся и карандаш, и блокнот… я вам начерчу схему постов. Только… что взамен?
– Жизнь! – с ходу пообещал Ратников. – Уж можете мне в этом поверить.
И Михаил вовсе не собирался нарушать свое обещание… только вот брать с собой Какса в тридцать восьмой год он тоже не собирался. Пусть остается здесь, а там уж, как повезет.
В конце концов, на этом милом острове не так уж и плохо. Тем более, скоро осень – грибы пойдут, ягоды… впрочем, ягоды уже давно есть.
– Вы любите бруснику, герр Какс?
– Что?
– А жареные грибочки? Кстати, некто по имени Кнут… Такой… с квадратной челюстью, вроде как у вас. Он был в клинике?
– Мы поручали ему иногда кое‑что. Точнее – Отто, – курьер вдруг неприятно поморщился. – Видите ли, он явился туда… примерно так же, как вот сейчас – вы. В буквальном смысле приставил нож к горлу. Пришлось взять… Тем более, в отличие от вас, многого он не просил. Жил в клинике полгода… пообтерся, кое в чем помогал… Потом Отто снабдил его браслетами и вернул назад, работать. Знаете, я был против – никогда не доверял славянам. Лучше уж немцы – такой приятный человек, как герр Штраузе… или Анне‑Лиизе. Да, это все Отто! Пусть, говорит, будет здоровая конкуренция, так сказать – разделяй и властвуй. А я ведь сразу предупреждал, что поставщики меж собою перегрызутся и нам все выйдет боком! Так и случилось!
Ратников хмыкнул:
– С чего вы взяли?
– С вас! Вы ведь не так просто здесь появились, верно? Прошу вас… садитесь! Можете даже плюхнуться с размаху – сиденья мягкие!
Герр Какс услужливо распахнул дверцу, уселся сам рядом и криво улыбнулся:
– Вы спрашивали браслеты и схему? Извольте…
Он наклонился…
И вдруг страшной силы удар поразил Михаила в подбородок! Курьер ударил локтем, ударил умело, намереваясь перешибить горло и шею, но, увы, просчитался – Ратников среагировал быстро, дернул головой, поставив подбородок… Тоже пришлось несладко – перед глазами полетели зеленые искры, молодой человек даже потерял сознание на пару секунд, а когда очнулся, курьер Юстас Какс уже был мертв. Он лежал, уткнувшись головой в руль, черная стрела торчала в шее. С наконечника, вниз, на пижонские брюки курьера капала кровь, шляпа «борсалино» слетела и валялась в траве, среди ромашек и клевера.
– Игнат – наш лучший лучник! – с гордостью произнес Олекса. – Ты‑то как, друже?
– Да вроде бы ничего, – Ратников помотал головой.
– Может, в деревню? Там есть такие бабки…
– Нет! – упрямо сжав губы, возразил Михаил. – Уберите этого… Так! Теперь – посмотрим.
Этот пижон Юстас Какс вовсе не походил на самоубийцу. Почему же решился на такой демарш, видя вокруг вовсе не расположенных к шуткам воинов? Да и у Миши был браунинг… Почему же? На что надеялся?
Ратников внимательно осмотрел приборную панель, дорогую, из красного дерева, покрытого сверкающим лаком… что здесь спрятано? Пистолет? И где именно? Зачем было наносить удар? Лучше бы просто выхватить… Значит он, Михаил, чем‑то мешал! А еще Какс предлагал «плюхнуться» на сиденье… именно так и выразился – «плюхнуться»…
Ратников быстро встал, ощупывая обитую белой кожей подушку сиденья. Осторожно нажал на никелированные держатели, поднял… И тут же увидел браслет! Только один, синенький, он был спрятан под сиденьем, рядом с водителем, спрятан хитро – закреплен таким образом, что достаточно было, как выразился сам курьер, «плюхнуться» на сиденье с силой. Или вышибить Ратникова, быстро достать… Да‑а… надо признать, шанс у пижона был! И не такой уж маленький. Если бы Миша не среагировал, если б парни не оказались такими прыткими… Курьер мог и уйти. Мог!
Впрочем, что уж теперь об этом? Пора действовать! Но…
Михаил задумался – а имеет ли он право подставлять этих парней? Может, лучше сделать все в одиночку… тем более их ведь потом придется возвращать.
Ага! В одиночку… Был он уже на мызе один – и что?
– Ну? – Олекса насмешливо посмотрел прямо в глаза Мише. – И не говори, друже, что ты позвал нас только ради этого! Мои парни жаждут битвы, добычи…
– Ладно! – осторожно потрогав ушибленную челюсть – хорошо, не сломанную! – Ратников решительно взмахнул рукою. – Садитесь все в машину… в повозку…
– Ого! Мы поедем на ней?!
Четверо парней уместилось на заднем сиденье, еще трое уселись на них сверху, Миша уселся за руль, рядом с ним – Олекса и еще двое – Пруток и Ондрейка.
Этих бы, конечно, лучше оставить…
– Они тоже очень хорошие лучники, – с улыбкой пояснил атаман. – Как Игнат.
– Что ж, луки нам пригодятся! – Ратников тряхнул головой. – Ну, все готовы?
– Все!
– Тогда поехали, что тут сидеть!

Глава 19
Лето 1938 года. Чудское озеро
ГОРЕЛАЯ МЫЗА

Само собой разумеется, подобные нравы предполагали полное пренебрежение к человеческой жизни и человеческим страданиям.
Марк Блок.
Феодальное общество

Вроде бы ничего и не произошло. Впрочем, нет – впереди, под колесами «мерседеса», расстилалась осыпанная гравием дорога, ведущая вниз, к причалу. Слева от машины рос старый дуб с унизанными разноцветными ленточками и бусами ветвями, справа располагалась мыза. Флигеля видно не было – мешали густые кусты и деревья, но Ратников прекрасно помнил, где все находится.
– Там, за оградой – сарай, идемте!
– Мисаиле… – вытаскивая из ножен меч, тихо промолвил Олекса. – А мы это… где?
– Это – сад, а вон там – замок, – кивая на клинику, быстро пояснил Миша. – Там, в замке – враги. А наших держат в замке, нам надо туда пробраться и наших спасти.
– Понятно, – юный атаман кивнул, подмигнул своим парням, как и все «доблестные мужи», охочим до всякого рода экстрима, и тут же спросил: – Наши – это кто? Может, я кого знаю? Маша?!
– Да, Маша. Она тоже в плену.
– Супружница твоя в плену? Ах ты, Господи, беда‑то какая! Что ж ты сразу‑то не сказал, друже, я бы побольше людишек нашел! Ну да нестрашно – и с этими справимся, ты только взгляни, боярин, – молодец к молодцу!
– Тсс! – Михаил быстро огляделся. – Сейчас нам нужны лучники… Мы – я и вот эти двое, – они кивнул на Прутка и Ондрейку – сейчас пойдем в замок. За нами – кусточками пойдут еще четверо, и обязательно – Игнат, лучник… Я его работу видел.
Игнат – высокий и стройный парень с льняными кудрями – от похвалы зарделся и приосанился:
– Уж будь покоен, боярин, не подведу! Дело святое – супружницу твою спасать… и богатства не надобно! Ты ж вожаку нашему – друг!
– Друг, друг, – улыбнулся Миша. – Но и добыча тут у вас будет! Итак – четверо – ты, ты, ты и ты, Игнат, со мной, остальные – с тобой, Олекса. Проберетесь незаметно к сараю – если там трое отроков колют дрова, то… Одного – круглоголового – связать, двух других же… Впрочем, вяжите покуда всех, а там разберемся.
– Да свяжем, – разочарованно отозвался атаман. – Не такое уж хитрое дело.
– Это не все еще! Потом, по саду, пройдете к небольшому домишке с зелеными стенами, – никого оттуда не выпускать, ясно?
– Ясно! – Олекса обиженно надул губы. – Мисаиле, а можно я с тобой пойду? Я ж мечник, ты ведаешь. Да и Марьюшку твою знаю, уж, ежели что…
– Ладно, – подумав, махнул рукой Ратников. – Идем. Оставь только за себя надежного человека.
Юный атаман ухмыльнулся:
– Так у меня все надежные! Онцифер, все слышал?
– Все, друже Олекса!
– Тогда бери парней – и к сараю.
Метнулись серебром ловкие кольчужные тени, исчезли в кустах…
– Ну! – Михаил нервно потер руки. – Пора и нам. Игнат!
– Слушаю, друже боярин!
– Там, на причале – один или даже двое. Сможешь стрелами взять?
Игнат лишь усмехнулся – вопрос, что ли? Двоих враз двумя стрелами уложить – это ж не дюжину!
– Если еще, кроме них, кто на причале будет или рядом – вали всех! – подумав, жестко приказал Миша.
Не до гуманизма! Нечего с преступниками церемониться. Пистолеты с карабинами, да еще пулемет на пирсе – против копий, стрел и мечей. Нет, тут сейчас главное – внезапность. И бить только наповал, никаких пленных, даже попыток… Охрана – она на то и охрана, чтобы толком ничего и не знать. Главное – людей спасти, Машу, да это гнездо змеиное сжечь! Ишь, чего удумали – людей на органы разбирать… исследования проводить… на живом мозге… декапитация, мать вашу! Получите сейчас декапитацию, черти!
– Олекса! Как махну рукой – шлите стрелы!
– Уж будь покоен! Достанем всех.
Распределив парней, Михаил уселся в машину, посадил на заднее сиденье Ондрейку с Прутком – тоже, кстати, не совсем безоружных – и, надвинув на глаза пижонскую шляпу «борсалино», запустил двигатель.
– Ой! – дружно сказали сзади.
– Парни! – обернулся Ратников. – Я же вас просил – ничему не удивляться.
– Не, боярин‑батюшка, не просил! – оба дружно завертели головами – уморительные такие ребята, белобрысые, веснушчатые, только у Прутка волосы подлиннее, мордочка посмазливей, да и вообще – здорово он похож на девочку. Глаза вон – больше васильковые… Недаром ушлый курьер Юстас Какс ничего, на свою голову, не заподозрил. Пройдет и здесь! Пусть хотя бы издали.
Мягко тронувшись с места, Михаил неспешно подъехал к воротам и посигналил. Ни слова ни говоря, стоявший у крыльца часовой с пистолетом в коричневой кобуре бросился открывать створки. Выглянувший из небольшой будки напарник – похоже, один их тех, поджигателей, хотя нет, не из тех – смотрел гораздо более подозрительно. Даже подбежал с вопросом:
– Где же ваш пиджак, господин Какс? Господин…
Ну вот – узнал. И второй, тот, что отворял ворота – тоже. Что ж… Ратников цинично улыбнулся – «не я заставлял вас кормиться от людской крови!» – и махнул рукой…
Что‑то свистнуло… И оба охранника беззвучно завалились в траву.
– Ну вот, – Михаил поправил на голове шляпу и обернулся. – Едем к крыльцу, парни.
Там, у крыльца и остановился, снова обернулся:
– Выходим!
Ондрейка с Прутком дважды себя просить не заставили, выскочили на раз, довольные – ну наконец‑то приехали, в этакой‑то смрадной штуке, вот уж поистине в таком только демонам крови и ездить!
Подойдя к двери – довольно элегантной, сработанной из покрытого затейливыми узорами дуба, Ратников взялся за ручку… Ага! Открыл, как же!
Хотел было постучать, да заметил сбоку бронзовую вертушку звонка… повертел… надвинул на глаза шляпу…
В двери неожиданно открылось окошечко:
– Ах, это вы господин Какс… А что же охрана‑то не предупредила?
Говорили по‑немецки, но смысл Михаил понял и, пожав плечами, кивнул на парней, угрюмо маячивших сзади.
Дверь, наконец, распахнулась, и Ондрейка – как и было уговорено заранее – замешкался в дверях, давая возможность взойти на крыльцо остальным своим сотоварищам… Они и вошли! Бегом, звеня кольчугами и мечами… Ворвались в коридор, сбивая с ног еще одного охранника и выскочившую на шум медсестру…
– Это что еще за маскарад! А ну стоять! – голос прозвучал отрывисто, гулко. – Стоять, я сказал! Иначе…
Начальник охраны Матиас на удивление быстро сориентировался в складывающейся ситуации и сейчас, схватив за шею Прутка, приставил к его виску револьвер:
– Назад! Я сказал – назад! Отпустите Адель, медсестру… Адель, звони в охрану! Ну? Ждете, чтоб я пристрелил вашу девчонку?
– О, да вы никак собираетесь ее убить, Матиас? – Ратников улыбнулся так широко, как, вероятно, не удавалось еще ни одному крокодилу от Африки до Австралии и от Ориноко до Инда. – Зря стараетесь! Она вас сейчас сама убьет… вернее – он!
– Он? Что…
Пруток уже давно вытащил пристроенный под рубахой ножик и, дождавшись приказа, умело всадил его в бок незадачливому начальнику охраны. Под третье ребрышко. Прямо в сердце.
Матиас сам виноват – нечего нападать на беззащитных!
– Ну вот, – вытирая окровавленное лезвие о брюки только что убитого ими охранника, Пруток горделиво улыбнулся. – Еще тут вам кто мешает?
– Вы двое – туда, вы – туда, – быстро распорядился Ратников, расставляя воинов по углам коридора. – Проверьте все покои. Остальные – за мной.
Он быстро поднялся по лестнице на второй этаж:
– Тсс! – вскочила со своего поста медсестра… которой тут же зажали рот и связали ее бинтами.
Михаил остановился перед белой, с непрозрачными стеклами, дверью – видимо, ординаторской или операционной, – поднял вверх руку – мол, тихо! Прислушался – из‑за двери слышались чьи‑то громкие голоса и смех…
Господи… только бы попали туда! Именно в тот день…
Вот раздалась телефонная трель… мужской голос ответил. Положил трубку… И что‑то громко сказал по‑немецки – Ратников разобрал только одно слово – «девушка»… или – «девушки»…
Дверь наконец распахнулась, и в коридор вышли двое парней в белых халатах, санитары или медбратья. Вышли и тут же застыли, с удивленным напряжением глядя на вооруженных копьями и мечами людей в средневековых кольчугах и шлемах.
– Это что еще за маскарад? – произнес один из парней… и замолчал, получив хороший удар тупым концом копья в грудь. Закашлялся, захрипел. Второй посмотрел вокруг с неподдельным ужасом и жалобно попросил:
– Не бейте!
– Связать обоих, – махнул рукой Михаил.
Ну, не убивать же вот так вот, запросто, тем более – мало ли, парни еще пригодятся? Давать показания в эстонской полиции, например… х‑ха!
– Что там за шум? – из ординаторской (или операционной… нет, это все‑таки была ординаторская) выглянул молодой доктор – со стетоскопом, в ослепительно‑белом халате и в начищенных до столь же нестерпимого блеска лаковых туфлях, выглядывающих из‑под модных габардиновых брюк.
Лощеный такой докторишка – молодой, но с черной пиратской бородкой, с усиками, в небольших очочках, дорогих, в золотой оправе…
– Здорово, лечила! – Ратников со смехом хлопнул его по плечу. – Ты, значит, и есть – доктор Нойман?
– Да, я… Но, позвольте… мы разве знакомы? И вообще, как вы здесь оказались… в таком виде? Кто все эти люди?
– Мы все – старые друзья Отто! – светски улыбнулся Миша. – Очень‑очень старые и добрые друзья. Кстати, он пригласил нас на маскарад!
– На маскарад? – герр Нойман уж точно никак не мог взять сейчас в толк, что же, собственно, происходит? – Господи… Прямо сюда пригласил, что ли? Я сейчас же ему позвоню…
– Вяжите! – Михаил устало махнул рукой. – Олекса, друже, пойдем‑ка, посмотрим, что там?
Вслед за Олексой увязались и Ондрейка с Прутком – уж до чего же оба были любопытны! Ратников недовольно покосился на них, но ничего не сказал – пусть уж потом Олекса от их вопросов и отбивается.
А парни и не сдерживали восхищения! Вот уж простота… шептали один другому:
– А вон, гли‑ка! А там… А тут… А это что ж такое – ложе, что ли?
Миша только посмеивался про себя: многое, очень многое здесь производило впечатление на этих простых бесхитростных пареньков, родом из первой полвины тринадцатого века! И блестящая эмалированная посуда, и разложенные на низеньком стеклянном столике шприцы, и мягкие кресла, и дорогой, обитый черной блестящей кожей диван.
– Туда! – осмотревшись, Ратников показал рукой на небольшую дверцу, ведущую…
Ведущую в операционную – судя по всему, именно так эта комната и именовалась. Операционный стол с подвешенными над ним яркими лампами, многочисленные медицинские приборы: Миша узнал систему искусственной вентиляции легких, еще что‑то подобное… многое было явно не из тридцать восьмого года. Ну, конечно, имелись сообщники… там… Сволочи – одно слово! Гады ползучие! Ишь, приспособились – мошну свою гнусную людской кровью набивать, вот уж действительно – бизнес на крови.
– Так, парни, набивать мешки всем приглянувшимся добром будете позже, – бросив взгляд в окно, распорядился Миша. – Сначала все тут закончим.
– Ну, знамо дело, – кивнул подошедший Олекса. – Пошли, друже, боярыню твою искать.
И в самом деле – пора уж было…
Как вышли из ординаторской, подскочил парень, из тех, что посланы были к сараю. Доложил:
– Все трое связаны, уложены за поленницей. Еремейко присматривать оставлен, остальные – к дому пошли, а я вот – к вам. Докладывать.
– Молодец, – Ратников усмехнулся и обернулся к воинам: – Сейчас осматриваем покои – толкайте все двери подряд! Осторожно только…
– Может, насчет боярыни кого из шпыней спросим? – тихо подсказал Олекса.
Михаил улыбнулся – и верно, почему б не спросить? Уселся на корточки рядом с пленниками:
– Доктор Нойман, девушки где?
– В третьей палате, – с готовностью пояснил врач. – Там, ближе к лестнице.
Поднявшись, Ратников быстро зашагал по коридору, глядя на циферки над дверьми: первая палата, вторая… третья. Сердце стучало так, что, казалось, это его эхо, а не стук шагов, отдается сейчас под сумрачными сводами.
Галантно постучав, он толкнул дверь…
В пустой палате, поднимая какой‑то мелкий мусор, гулял ветер. Широкое окно было распахнуто, прутья решетки отогнуты… Девушки исчезли!
– Черт! – подбежав к окну, Михаил выглянул наружу.
Ага… вон, трава примята… Спрыгнули. Убежали! Черт… не могли чуть‑чуть подождать? Хотя, с другой стороны – понять их можно. Машу и эту… как ее – Веру? Так, кажется, называл ее гнусный стукачонок Колька?
– Сбежала боярышня? – тихо осведомился Олекса. – А я ведь, друже, иного чего и не ждал! Супружница твоя, не в обиду сказано – женщина ушлая, отважная и храбра вельми. Станет она в узилище сидеть, как же! Вот, подвернулся случай – и сбегла… Да еще и супостата связала – ах, боярыня! Хороша!
– Какого еще супостата? – не понял Михаил.
– А ты под ложе загляни… Не, не под это…
Ратников наклонился и в самом деле увидел под левой койкой связанную медсестру… или санитарку. Ну дела! Ну, Маша! Не стала дожидаться подмоги, рванула…
Вдвоем с Олексой извлекли из‑под кровати пленницу, вытащили изо рта кляп:
– Где девки?
– Спешали, – лупоглазая чухонка захлопала белесыми, как у свиноматки, ресницами. – Опе. Через окно.
– Да уж видим, что не через стену просочились. Ты кто такая?
– Я Магда. Медсестра. Доктор Лаатс звонил, сказал – готовить дефушек. Я пошла. И фот…
– Так тебе и надо, дуре! Эй, парни, тащите ее к остальным. И всех заприте… Я покажу, где. А мы с тобой – в сад, Олекса. Трех воинов с собой прихвати – в сарай заглянем, да во флигель… ну и поищем, само собой.
Обойдя мызу с севера, Михаил с Олексой и воинами тщательно осмотрели сад и причал. Безрезультатно!
– С собаками их только искать, – вздохнул Миша.
Олекса потупился:
– Собак, друже, мы первыми положили – больно уж здоровущи.
– И правильно сделали! – Ратников громко расхохотался. – Ничего, найдется Марьюшка, далеко ведь не убегла – остров! Пошли к сараю, парни!
– Куда?
– Ну, к этому… амбару, где дровишки.

А в сарае их ждал еще один сюрприз! Вместо троих, там, за поленницей, валялся один связанный – в кольчужке, с кляпом – Еремейка!
– Та‑ак! – опустившись на колени, Олекса разрезал ножом стягивающие парня путы и вытащил кляп. – Ну, чудо, рассказывай! Как в ощип попал?
Еремейка конфузливо покраснел:
– Да чего уж тут говорить‑то… Сидел я, сидел… Потом вдруг услыхал – будто идет кто‑то. Ну, шаги… Встал, подошел к поленнице, выглянул осторожненько… А они – сзади подкрались!
– Да кто они‑то?!
– Демоны! Кто ж еще?
– А может, не демоны – девки?
– Ага… – парень, похоже, обиделся. – Смогли б девки меня уложить? Как налетели, как дали ногой в грудину – аж в глазах помутилося, я и сообразить ничего не успел!
– А полоняников, значит, ослобонили?
– С собой, в лес, увели.
– Откуда ты знаешь, что в лес?
– Да друг с дружкой болтали, покуда развязывали. Я слышал.
– Лучше бы ты, Еремейка, другое слышал, – Олекса сплюнул и махнул рукой. – Лук и стрелы, что – забрали? Эх… Ладно, что уж теперь с тобой делать – пошли.
Миновав старый дуб, они свернули на тенистую аллею, обошли кленовую рощицу, за которой уже виднелся флигель. Красивый такой, нарядный, зеленый с белыми ставнями.
– Никто покуда не выходил, – доложил один из выставленной стражи. – В избе четверо, мы видели в окна.
В окна. А окна, между прочим, все – целые… Пока целые… Черт! Так ведь сейчас‑то все и начнется!
Нырнув в кусты, Миша шепнул Олексе, чтоб готовили луки.
– Сейчас из окна выпрыгнут! Готовьтесь… берите в стрелы!
– Понял, друже боярин!
Но… тихо все было. Звенящая такая тишина наступила, даже птицы не пели. Ратников уже начинал нервничать – что же, они явились к флигелю позже? Да не может того быть! Впрочем, можно ведь и заглянуть, проверить.
Молодой человек уже хотел так и сделать, как вдруг… Как вдруг стекла одного из окон разлетелись ядерным взрывом! Вышибив раму, прямо на клумбу выпрыгнул крепкий молодой человек в сером костюме, за ним – почти сразу – другой, этот, правда, не в окно – в дверь. У обоих в руках – револьверы.
Быстро поднявшись, они бросились к окнам, один – к одному, другой – к другому… решили взять в клещи…
Свистнули стрелы. И оба охранника полегли в клумбы с красивыми красными цветами. И правильно! Нечего тут рыцарские бои затевать – еще бы отстреливаться начали, положили бы кого…
Михаил вышел из‑за кустов, улыбнулся:
– Метко стреляют твои люди, Олекса!
– Это я того жирного завалил! – ту же похвастал Пруток.
– А я – второго! – закинув за спину лук, выпятил грудь Ондрейка. – Боярин‑батюшка, когда сокровища грабить будем?
– А вот скоро и зачнем, готовьте мешки, парни!
– Ой! – Пруток скуксился и жалобно заморгал длинными, как у девчонки, ресницами. – А мешков‑то мы и не припасли… Вот беда‑то!
– Ничего! – Ратников со смехом хлопнул его по плечу. – Сыщем мешки и тут. Сыщем!
– Это уж точно, сыщем! – довольно расхохотался Олекса.
– Вы мне лучше Машу сыщите! – усмехнулся Миша. – Прочешите‑ка островок… а я к вам присоединюсь чуть позже. Поговорю тут… с одним.
Отряхнув брюки, он направился к флигелю, громко насвистывая какое‑то аргентинское танго. Вот подошел к крыльцу… поднялся… резко распахнул дверь:
– Гутен таг, герр Лаатс! Давненько не виделись.
Олекса проводил приятеля пристальным взглядом и повернулся к своим:
– Приказ слышали? Тогда всем – в лес. Ищем молодую боярыню, зовут – Маша – можете даже покричать.
– Всем в лес, да?
– Всем. И стрел ни в кого не метать… не тех еще подстрелите. Пошли! Хотя… Вы, двое… – юный атаман посмотрел на Прутка и Ондрейку. – Останетесь здесь, при боярине. Мало ли что?

– Вы?! – доктор Лаатс изумленно дернулся в кресле. – Вы… уже… успели…
– Да, я вернулся, – Ратников безмятежно присел на софу. – А мои люди сейчас громят вашу клинику.
– Как громят?
– Да так! Они, видите ли, очень не любят, когда крадут их детей.
Хирург побледнел:
– Мы могли бы договориться… Вы знаете… Нет, вы не знаете, чьи интересы замешаны в этом деле!
– Намекаете на ваших дружков в рейхе?
– Откуда вы… – доктор побледнел еще больше и вообще стал походить на вампира.
– Оттуда! – насмешливо перебил Михаил. – Вы же сами мне все про них и рассказали. Пить надо меньше!
– Ах да, да… – господин Лаатс обхватил голову руками, но, похоже, быстро пришел в себя. – Можно вопрос? Даже несколько?
– Валяйте, – молодой человек махнул рукой.
– Кто… кого вы привели?
– Скоро узнаете.
– А мои люди…
– Часть – кто оказывал сопротивление – убита, остальной персонал мы, уж извините, заперли. В той самой палате, где некогда находился ваш покорный слуга.
– Некогда? Ах да, да… вы же были там…
– Да, был. И, как видите, смог вернуться! А вы‑то надеялись, что избавитесь от меня навсегда?
Хирург ничего не ответил, лицо его из белого превратилось в серое, как у какого‑то древнего идола, нижняя губа отвисла, еще больше усиливая сходство с нежитью. Вампир! Как есть – вампир! И не только в переносном смысле… Жить, уничтожая людей! Проводить мерзкие опыты на живых детях… Такой же, как и его фашисты‑дружки. Ишь, дрожит теперь, тварь… опасается за свою шкуру. А не забывай мудрую пословицу – сколько веревочке ни виться…
Эх, медицина, медицина… что же к тебе всякая сволочь тянется? Садист на садисте…
– Что будет со мной?
– А вот это уже зависит от вас! – довольно рассмеялся Миша. – От того, насколько подробно мы с вами сейчас побеседуем. О, не беспокойтесь, много времени это никак не займет, я, видите ли, спешу, и вопросы будут конкретные. Вы готовы отвечать?
Доктор отозвался не сразу, он никак не мог оторвать взгляд от браунинга в правой руке гостя.
– Что вы так смотрите, Отто? Все же здорово я его у вас отобрал! Да, скальпелем вы наверняка пользуетесь куда лучше, нежели пистолетом… Впрочем, и скальпель в ваших руках – оружие смертоносное!
Хирург дернулся:
– Вы не правы! Я дарю людям жизнь!
– Только очень богатым людям… за счет жизней бедных детей. Скольких вы уже убили, а?
– Это уже вопрос? – цинично усмехнулся доктор.
Ратников сунул пистолет за пояс:
– Считайте это предисловием. А вот вопрос: браслеты – выкладывайте, что вы о них знаете?
– Думаю, ничуть не больше вашего, – пожал плечами господин Лаатс. – Если и больше, то совсем чуть‑чуть. Впрочем, извольте, расскажу…
По всему чувствовалось, что это был не тот вопрос, которого доктор ждал и боялся.
– Лет семь назад я работал врачом в Мурманске…
– Где‑где? – изумленно переспросил Ратников.
– В Мурманске, в СССР. А что вы так удивляетесь? Если помните, в мире тогда был экономический кризис, а уж о Германии и говорить нечего, а Советы платили неплохие деньги. И им нужны были опытные врачи. Тем более что я отлично владею русским. Предложили – поехал, все честь по чести – заключил контракт. Военный госпиталь, море работы, денег – тоже море. Да еще и бесплатный спирт… который, при известной сноровке, тоже можно было кое на что выменять. В общем, все хорошо… Только вот насчет развлечений… Знаете, русские… советские русские – народ закрытый, запуганный. В рейхе, впрочем, сейчас не лучше. И все же у меня постепенно появились… ну, не друзья – приятели, что ли. Я неплохой лыжник, знаете ли, и каждой весной, в конце марта, мы совершали марш‑броски по приполярной тундре. Ловозеро, Хибины… О, горы – это моя третья… нет, четвертая страсть, наравне с медициной, музыкой, искусством. Хибины… Вы себе даже не представляете, как там красиво! – Доктор мечтательно закрыл глаза. – Сиреневые горы, голубые льды, ослепительно‑белый, сверкающий на весеннем солнце снег… И вот там‑то, в тех местах, я как‑то спас человека, саама или лопаря… Да‑да, что вы так смотрите? Именно спас – вовремя сделал операцию, почти без наркоза, если не считать водки. Небольшое селение… там добывали руду… нифелин, кажется… Тот, спасенный, оказался шаманом. Он мне эти браслеты и подарил… рассказал, что они достались ему от деда, а тому – от его деда, ну и так далее… Показал, как пользоваться. Я и не поверил поначалу, думал – блажь. Ан нет… Ну, это долгая история, вас ведь интересует конкретика?
– Да‑да, хотелось бы!
– А конкретно – так. Когда я поверил, проверил и понял, наконец, что к чему, осознав свой шанс, в моем чемодане осталось пятнадцать желтых браслетов и девятнадцать синих. Приятные такие стеклышки. И вот тогда… тогда я стал думать… читать журналы оттуда, из будущего, учиться… Знаете, извлекать человеческие органы для пересадки – не так уж трудно, а я давно уже хотел открыть клинику… Купил эту мызу, место безлюдное – издавна пользующийся дурной славой остров.
– Проклятый остров!
– Да‑да, вот именно. Стал потихоньку подыскивать компаньонов… и там – и сям.
– Нашли Кумовкина… хозяина «Гермеса», Якоба Штраузе, Анне‑Лиизу, Кнута, – быстро перечислил Ратников. – Еще кого?
– Кнут объявился сам! – господин Лаатс усмехнулся. – Оказывается, не один я знал о браслетах! Были и еще люди… Только они сразу же начали жестко конкурировать. Едва друг друга не перебили! Издержки производства, так сказать…
– Директор детского дома, медсестра… из вашего будущего… Почему вы не говорите о них?
– А это не мои люди! Ими занимался Какс, курьер. Когда‑то он был связан со спецслужбами, специалист. Он и строил сеть – вербовал, подбирал клиентов, биомассу…
Биомассу! Господи, вот ходят еще по земле такие двуногие твари!
– Вообще, именно Какс и занимался всеми связями, мне, уж извините, было некогда – доктор Нойман слишком уж молод и неопытен, пока еще научился бы. Какс же и выплачивал гонорары…
– И чем же?
Доктор пожал плечами:
– Золотом, серебром… Но большей частью, вы не поверите – чистыми безделушками. К примеру, бижутерия очень хорошо шла! Они ж, древние – совсем дикари. Даже меняли безделушки на браслеты – у дикарей их откуда‑то много. Наменяли порядочно, и все равно я настаивал на экономии.
– Потому Какс и использовал свое авто?
– Не только поэтому, – господин Лаатс поморщился. – Какс, видите ли, и по жизни – пижон.
– Хорошо, я все понял, – Ратников вдруг резко поднялся с софы. – Еще о браслетах… Как можно вернуться не в то время, когда… ну, вы понимаете… А хотя бы на день раньше. Существует такая возможность?
– Ну, вообще‑то – да, – задумчиво кивнул хирург. – Можно. Это как‑то связано с месторасположением… Вам лучше бы спросить Какса.
– Говорите, что знаете!
– Так я же и говорю. Можно! Только не знаю точно – как. При… скажем так – отправлении – нужно быстро идти против вращения земли, на запад. Так, кажется, рассказывал Какс, да я особо и не вникал – какая мне разница? Какс еще предупреждал, что тогда можно и в расстоянии ошибиться – ну, не в то место попасть! – господин Лаатс улыбнулся. – Как видите, я с вами вполне откровенен.
– Да, – скептически хмыкнул Ратников. – Только не сдаете всю вашу сеть.
Доктор замахал руками:
– Так это все Какс, Какс! Он всем этим занимался, я же – чистой наукой!
Чистой наукой! О как! А с каким пафосом сказано!
Этот хитрый и скользкий господинчик, доктор Отто Лаатс, давно уже догадался, что Какса Ратников расспросить не смог. Либо не нашел, либо еще что‑то… Потому и валил сейчас все на своего курьера. А может, и вправду – не шибко‑то что и знал. Узбека‑Кумовкина колоть надо – вот кого! Ну, это там, дома… специалисты по расколке найдутся!
– Так, хорошо… Браслеты! Где вы их храните – показывайте! В сейфе, как я понял – так, мелочь на всякий пожарный.
– Но вы гарантируете мне…
– Да! Черт побери, да! Хотя, признаться, и очень хочется. Идемте же в закрома! И не вздумайте бежать – здесь повсюду мои люди, всадят еще невзначай стрелу!
– Стрелу? – доктор вновь побледнел. – Вы… вы привезли с собой дикарей?!
– Не дикарей, а доблестных и смелых воинов! А кто же еще будет сейчас громить вашу чертову мызу? Да, кстати, их нужно будет отправить обратно – браслетиков понадобится много. Найдется у вас штук двадцать синеньких?
– Увы… только то, что здесь, в сейфе… Какс, знаете ли, должен был доставить партию. Да, еще с десяток я переправил с Кнутом! У него там были какие‑то временные затруднения.
«Насчет Кнута – он не врет, – неприязненно подумал Ратников, – только вот, говорит ли правду насчет Какса?»
– Так я открываю сейф?
– Да‑да, извольте!
Лязгнула дверца… И тут же, развернувшись, доктор Лаатс бросился на Мишу, сжимая в руке обломок скальпеля… видать, валялся в сейфе. Легко уклонившись, Ратников лениво двинул доктору в скулу.
На шум тут же вбежали двое – Пруток и Ондрейка:
– Подмогнуть, боярин‑батюшка?
– Спасибо, не надо, – не сдержавшись, рассмеялся молодой человек. – Лучше шильнику этому подмогните. Усадите вон в креслице. Та‑ак…
– Прыток шильник‑то! – недобро прищурился Пруток. – Неужто на тебя, батюшка, кинулся?
– Как кинулся, так и откинулся, – Ратников подул на кулак. – Только вот гад, сокровища отдавать не хочет. Не говорит – где.
– И‑и‑и, – тихонько засмеялся Пруток. – Это ты, батюшка боярин, его плохо спрашиваешь. Позволь‑ка мне!
– А что ж! – Михаил подбоченился и сплюнул на пол. – Давай действуй. Умеешь ли?
– Умею, батюшка, – довольно улыбнулся мальчишка. – Я с нашим отрядом с мунгалами в мадьярской державе был. Кой чему научился. Сперва, батюшка, шильника привязать надобно, чтоб не дергался.
Ратников махнул рукой:
– Давай вяжи. Хоть вон, поясами вашими.
– Уж ты, боярин, не сумлевайся, сладим! Ондрейка, сымай поясок!
Доктора прикрутили вмиг, тот даже охнуть не успел, только заморгал глазами, да чуть погодя выругался:
– Доннерветтер! Вы что же, собрались меня пытать?!
– Не я, – злорадно засмеялся Миша. – А вот эти юные воины. Уж, наверное, они свое дело знают, а, парни?
Ондрейка кивнул, а Пруток вдруг выхватил из‑за пояса нож и, не говоря ни слова, ловко отхватил доктору мочку правого уха.
– Ай! – словно резаная свинья, завизжал хирург. – Ай‑ай! Что вы делаете?! Прекратите!
К слову сказать, Ратников тоже был немного шокирован и счел за лучшее попридержать Прутка:
– Эй‑эй, не так быстро!
– Знамо, что не быстро! – довольно обернулся отрок. – Пытка быстро не делается. Это так, для начала, чтоб разговорчивей был.
– Я покажу! – заверещал господин Лаатс, с ужасом глядя на собственную кровь, капавшую на рубашку – Я отдам… все отдам, все… Только прекратите!
– Вот видите! – желчно заметил молодой человек. – Могли бы и раньше все отдать, тогда б не ходили теперь, как Ван Гог, с отрезанным ухом.
– Пластырь, дайте пластырь… вон там, в столе… А лучше – бинт.
– Сумеете сами перевязать?
– Я же хирург!
Бандит ты, а не хирург! Лиходей, убийца!
– Развяжите его, – отыскав в ящике стола бинт, приказал Ратников. – Пущай перевязывается, а то кровушкой еще изойдет раньше времени.

Так они, всей компанией, и вышли из флигеля – Миша с доктором и позади оба парня. Господин Лаатс постанывал и с явным испугом косился на беспечно насвистывавшего что‑то Прутка.
– Что вы так смотрите, друг мой? – издевался на ходу Ратников. – Пруток – очень хороший мальчик! Любознательный такой, умелый… Хотите еще с ним побеседовать?
Доктор обхватил голову руками:
– Ну, хватит! Хватит!
Похоже, господин Лаатс был полностью деморализован, раздавлен – он даже, кажется, стал меньше ростом. Браслеты хранились в операционной, в особом тайнике под подоконником, как раз за решеткою отопления… По мнению Ратникова, детский сад какой‑то! Не так‑то их много и было, а по чести сказать, так и совсем мало – три коричневых и два бирюзовых. Было из‑за чего рисковать ушами! Ну уж, что есть, то есть, тем более – доктор божился, что все последние запасы отдал Кнуту – как раз для транспортировки новых. Что ж, вполне похоже на правду, учитывая состояние хирурга с Проклятой мызы. Да и вообще – браслетов хватало с избытком!
А потому Михаил больше не заморачивался, а забрав у Ноймана ключи, запер доктора, причем отдельно от всех, чтобы не с кем было строить коварные планы, и, покончив с этим делом, позвал ребят да направился к лесу – искать Машеньку, давно пора уже было.

Едва только Ратников спустился с крыльца, как увидел бегущего со стороны пирса человека, по пояс голого и в мокрых портках… По льняным кудрям узнал Игната – тот размахивал руками, кричал.
– Да говори ты спокойно, – остановил Миша. – Что случилось‑то?
– Враги, боярин! Стрелами сыплют – головы не поднять. Наши за причалом залегли, а я поднырнул, выплыл – теперь за подмогой. Надо Олексу позвать да всех наших.
Михаил задумался:
– Подожди, подожди… А что за стрелы‑то?
– Да обычные, к луку.
– И кто стрелял – не видели?
– Не… Откуда‑то из кустов бьют, говорю ж – головы не высунуть!
И только он это сказал, как со стороны пирса прозвучал выстрел.
Да‑а… Похоже, дела осложняются!
– Игнат, давай в лес, ищи Олексу. Пусть берет своих и сюда. А вы двое, – Ратников посмотрел на Прутка с Ондрейкой. – Давайте быстро в мызу… ну, в замок.
– Не, батюшка! – прищурив левый глаз, неожиданно возразил Пруток. – Нас Олекса к тебе приставил – так уж мы ни на шаг! Да и юркие мы… и плаваем, как рыбы – мало ли, сгодимся?
– А, черт с вами, – Миша махнул рукой. – Идем. Смотрите, осторожнее только.
Малость передохнув, Игнат быстро побежал к лесу, Ратников же и его юные спутники решили обойти причал по берегу озера – пробраться вдоль пляжа и песчаной косы.
– Похоже, оттуда стреляли, – на ходу рассуждал Михаил. – Там пригорок один есть… и сосна корявая. Место удобное. Ага! Вон она, сосна‑то.
– Точно, там они, лиходеи! – азартно прошептал Пруток. – Эвон, птицы‑то раскричались! Боярин‑батюшка, давай, я с озера зайду, проплыву там и – в камыши. А вы уж – отсюда…
– Давай, – Ратников согласно кивнул – парнишка предлагал дело. – Ты там затаись в камышах и жди… А мы попробуем их на чистое место вызвать.
– Ну, так я побегу… Как доберусь, выпью крикну – услышите.
Крик выпи раздался из камышей минут через десять – Пруток плавал быстро, да и что там было плыть? Главное, чтобы незаметно…
Снова грянул выстрел. Стреляли явно не из пистолета – карабин. Охрана? Да, выходит, кто‑то остался в живых, уж теперь бед наделает. Хорошо еще, если один, а если – двое, трое… Сейчас пробьются на пирс, к пулемету. Черт! Пулемет в чужих руках – это плохо… Значит, надо самому бежать, немедленно бежать, успеть. Миша выскочил из травы… Бабах!!!
– А ну, руки!
А голос‑то – женский!
– Хенде хох, кому сказала?!
Ратников медленно исполнил требование.
– Теперь брось браунинг. Подальше, вон в те кусты.
Ишь ты – браунинг усмотрела. Видать – матерая, кое чему учена. Охранница, мать ити!
– Шагай теперь! Вон к той сосне! И не вздумай дернуться – стреляю я метко.
Пожав плечами, Михаил не торопясь пошел в указанную сторону, стараясь немножко скривить путь через стернину, так, чтоб удобнее было целиться укрывшемуся в камышах Прутку. Вот, еще шагов с десяток…
– Маша, не стреляй, это пленник!
Маша?
– Гляди, важный какой! Обменяем на лодку.
– На водку лучше обменяйте! – обернувшись, посоветовал Михаил. – Есть что отметить, а как же!
– А ну…
– Господи… Любый!!!
Выскочив из‑за сосны, с луком в руках, к Ратникову бежала Маша. В смешном больничном халате, подпоясанном затрапезненьким кушаком, босая, растрепанная…
– Маша!!! – радостно закричал Ратников. – Маша…
И расставил руки, обнять. И увидел рядом – серьезную белобрысую девчонку с карабином в руках, прыгнул к ней, сбивая всем телом в с ног:
– Ложись! Ложись, дура!
И повалились в траву оба… И просвистела пущенная из камышей стрела.
Ратников тут же вскочил, встречая несколько опешившую супружницу, обернулся к озеру, махнул рукой:
– Не стреляй Пруто‑ок! Не надо‑о‑о‑о!
– Миша… Любый… – Маша с жаром целовала мужа. – А я ведь твою весточку получила… Колька перестуком передал… А бежать мы с Верой давно готовились, у нее пилка была – мы решетку пилили… А как от тебя весточка пришла, решились… и тут – как раз такая оказия, переполох. Мы и…
– Парней в сарае вы освободили?
– Мы… А на кольчужников думали – мало ли – Кнута людишки? То есть я так подумала… Но осторожничала – помнила, что ты где‑то здесь, рядом! Бусы‑то мои на дубу видал?
– Видал, видал…
– А то что я здесь… По Темкиным словам догадался?
– По Темкиным…
Ратников покривил душой – не хотелось огорчать Машу.
– Эй, голубки! – наконец, в беседу вмешалась Вера. – Может, в другом месте пообщаетесь? Тут слишком опасно.
– Да не опасно, – обернувшись, подмигнул Михаил. – Здесь кругом мои люди. А враги – докторишки и прочая сволочь – в мызе заперты.
– В расход бы их всех! – Вера прищурила глаза с неожиданной злостью. – У меня б рука не дрогнула! Буржуи чертовы… фашисты… еще и людей режут!
– Вера, вы вообще, откуда?
– Я то? – карие глаза девушки вновь вспыхнули подозрением. – Маша, этому человеку можно верить?
– Это муж мой. За мною явился – я ж тебе говорила.
– Ну, если так… Тогда давайте знакомиться! – закинув за спину карабин, Вера протянула руку. – Эале, Вера Эйновна. Круглая, можно сказать, сирота. Раньше мы на Сааремаа жили… я слишком маленькая была, не помню. Отец был рыбак, коммунист, его убили в феврале девятнадцатого. Расстреляли. Мама потом рассказывала. Она со мной в Тарту бежала, к тетке… а три года назад умерла – чахотка… Ого! – Вера оглянулась на быстро подходивших воинов во главе с Олексой.
– Меня Миша зовут – Михаил Сергеевич, – коротко представился Ратников. – Машенька, ты вон того паренька узнаешь?
– Которого?
– А вон, в кольчуге.
– Так они все в кольчугах… Ой! Никак, Олекса! Олекса!!! – девушка обрадовалась и замахала рукою. – Олекса‑а‑а‑а!!!
Юный атаман тоже помахал в ответ, улыбнулся. Что‑то сказал воинам. Те поотстали, встали невдалеке.
– Я вот не пойму только, почему они ряженые? – негромко спросила Вера. – Какой‑нибудь карнавал или исторический клуб?
– Ну… типа того, – улыбнувшись, Ратников хлопнул по плечу подошедшего Олексу. – Ну все, друже! Пора приступать к грабежу! Так сказать – экспроприировать экспроприированное!
– Ого! – толкнув Машу в бок, Вера посмотрела на Михаила с нескрываем уважением. – А муж‑то твой… как в «Капитале» Маркса шпарит! Он тоже, что ль, коммунист?
– Вера, – молодой человек повернулся к девушке и улыбнулся. – Вы куда намерены выбираться? В Тарту?
– Ну куда ж еще‑то? Там у меня дом, тетка… она так‑то хорошая… только обуржуазившаяся, – Вера неожиданно улыбнулась. – Раньше все меня шпыняла – мол, не девичьим делом занялась. Я ж в мастерскую пошла, автомобильную… у меня там… ну, жених, так, наверное, сказать можно. Яан зовут, Яан Мяте, может, слышали?
– Нет. Мы и в Тарту‑то были только проездом.
– А‑а‑а, тогда понятно. Яан неплохой парень, я его буржуем зову, хотя работает он – дай бог каждому. С утра до ночи пашет – ну, и я на подхвате.
– Значит, в Тарту, – Михаил улыбнулся. – На мызе лодки хоть есть?
– Да паром по пятницам ходит. Выберемся, не беспокойтесь. Вы‑то куда?
– А мы, Вера, далеко, в… в Южную Америку, в Буэнос‑Айрес!
– Господи! Эмигранты! Я почему‑то так и подумала… говор у Маши чудной. Буэнос‑Айрес! Вот даль‑то! Так вам сперва в Таллин надо.
– Так и сделаем… Только, если лодку сыщем, вам все же лучше на ней… тихо… Мало ли, на пароме у этих… сообщники.
– Это вы правы! Может быть и такое, не удивлюсь… Ой! А вы‑то как же?
– А ты, Вера, за нас не переживай – выберемся! Пойдемте‑ка лучше на мызу, Олекса, зови своих, скажи – настала пора и для добычи! Пусть берут только ценное, что на себе унести можно, остальное – сжечь к чертям собачьим!
– Ха! – радостно хлопнула в ладоши Вера. – Вот именно – сжечь!!! Ой, здорово вы придумали!
Маша покачала головой:
– А пленников куда? Ты сказал – есть они.
– Ах, черт, – Ратников почесал затылок. – Не хотелось бы их жечь‑то… Вот что, Олекса, какие‑нибудь другие строения на острове есть?
– Да есть, – усмехнулся парень. – На той стороне что‑то вроде амбара. Старый такой, без двери. Но, если камнями да бревнами завалить – не вылезут.
– Вот! Давайте всех полоняников туда и ведите! Пущай посидят… А потом – мыза. Только быстро все, быстро… Вера, я вас попрошу письмишко одно отравить… Сделаете?
– А как же!
– Тогда… Олекса! Пусть вой твои лодочку поищут… Ну, не может быть, чтоб не было! Ой… Что такое?
Размахивая руками, с пирса бежали парни – Ромик и Игорь – пресловутые побегушники…
– Ой! – Маша и Вера переглянулись. – Мы ж совсем забыли про них… Оставили в лесу, велели ждать да сидеть тихо.
– Здорово, парни! – Ратников помахал рукой. – А Колька где?
– Да черт его… делся куда‑то. Нам ничего и не сказал – свалил напрочь.
– И черт с ним! Что там на пирсе, купались?
– Угу… Дядя Миша… там это – баркас! Сюда плывет, кажется.
– Баркас? Да иди ты! – Михаил сообразил быстро. – Так… Олекса, уводи поскорей всех своих… Девчонки, парни, – за мной!
Ухватив Машу и Веру за руки, Ратников торопливо зашагал к пирсу. Баркас – небольшое рыбацкое суденышко – уже спустил парус и теперь шел на веслах. Да‑да, именно к причалу!
– Эй‑гей! – закричал с борта бородатый рыбак в черной жилетке поверх рубахи навыпуск. – Матиас!
– Я за него! – галантно поклонился Ратников. – Что кому передать?
– Да вот, пластинки, – бородач ухмыльнулся. – Господин Лаатс просил завезти, если у лавочника будут, передать Матиасу, охраннику…
– А вы откуда?
– Из Каллесте, рыбаки…
– А меня вы не узнаете, дядюшка Тынис?
– Тебя? Погоди‑ка… Никак, Верка, Степаниды Эрховны племянница.
– Да, ее… До берега довезете?
– Так полезай, нам ждать некогда, – рыбак кивнул двум сидевшим на веслах парням. – А ну‑ка, подвиньтесь. И пластинки, пластинки давайте… Целая связка… тяжелые – ух! Господин Лаатс сейчас заплатит или на счет записать?
– На счет. Сейчас нет его. Приедет – заплатит лавочнику… да и вам – за труды.
– Ну, в этом‑то мы не сомневаемся, не впервой!
Миша даже не посмотрел – что там за записи? – некогда было. Пока прощались с Верой, потом – на мызу… Посмотреть на творящийся там разгром!
Впрочем, долго любоваться не пришлось, Ратников вполне к месту вспомнил вдруг об еще одном неотложном деле. Кивнул парням – Ромику и Игорю:
– Дожидайтесь у пирса!
Сам же прихватил полевую сумку с браслетами (сумку подобрал в клинике) и, вместе с Машей, быстро зашагал к флигелю.
– Милый, а зачем мы туда идем? – на ходу спросила супружница.
Михаил хитро осклабился:
– А вот как придем – увидишь!
В ряду многочисленных увлечений доктора Отто Лаатса значилась и фотография, Ратников помнил… И знал, как нужно употребить пленку. Обязательно нужно, иначе…
Короче – помочь самому себе!
Поднявшись по деревянным ступенькам крыльца, Михаил толкнул дверь:
– Прошу, любимая!
Несмотря на выбитое окно, сквозь которое уже начинало тянуть гарью – парни Олексы не теряли времени даром, – в комнате доктора оказалось не слишком‑то светло из‑за закрытых ставень. Да и вообще, хирург‑убийца не любил яркого света, губительно сказывавшегося и на сохранности картин, пусть даже – единственной – «Скрипача» Матисса, и на граммофонных пластинках. Да и для занятий фотографией солнечный свет – помеха изрядная.
– Ой, как тут темно! – изумилась Маша. – Хотя… не так уж… Ага! Я, кажется, знаю, зачем ты меня позвал, любый!
Ратников уже наклонился к фотоувеличителю, вытаскивая оставленную в рамке пленку, когда родная супружница вдруг набросилась на него, словно рысь! Вот именно так – набросилась, напала, обминая и целуя в шею…
Михаил, конечно, поначалу опешил… но долго не сопротивлялся… Обернувшись, обнял любимую, с жаром целуя в губы, руки его скользнули под халатик, смешной больничный халатик из темно‑синего плюша, под халатиком больше ничего не было, кроме горячего, жаждущего любви тела, такого родного, такого желанного…
Чувствуя, как Машенька срывает с него рубашку, Миша повалился на софу, увлекая за собою супругу, уже без всякого халатика, голенькую, с нежною шелковистою кожей и горящими, словно два изумруда, глазами.
– Ах, милый… я так… так соскучилась…
– Я тоже! Тоже! Тоже…
Ратников гладил жену по спине, по плоскому животику и бедрам, вот руки его скользнули к пупку, потом еще ниже – к лону… Машенька застонала, закатывая глаза… Миша ласково потрогал языком твердые трепещущие соски…
Юная женщина изогнулась:
– Ах… любый…
А потом все исчезло! И «Скрипач» у окна, и увеличитель, и сейф, и старая плита, лишь угрюмый эстонский диктатор‑президент Константин Пятс неодобрительно хмурился с портрета – видать, не был сторонником открытого и свободного секса.
– Ишь, выпялился! – уже позже, после того, как схлынула первая волна любовной неги, Машенька обернулась, прищурилась. – Ну чего он так смотрит?
– Завидует! – расслабленно улыбнулся Михаил. – А может, он и вообще – гей.
Немного отдохнув, они занялись любовью снова, и Ратников, лаская любимую, благодарил Господа за то, что у него есть Маша. Не было, просто не было больше человека роднее, милее, любимее…
– Вот уставился! В самом деле, чего ему неймется‑то? – теперь уже Миша неодобрительно посмотрел на портрет.
А Маша вдруг засмеялась:
– А нам не пора ль, милый?
Михаил вздрогнул:
– Пора! Нам еще гостей провожать… в смысле – выпроваживать.
– Олексу?
– Его, его…
– Славный юноша!
– Много у него… славных… хоть того же Прутка взять… Нет, что удумал – Ван Гога из доктора сделал!
– Что‑что?
– А, не вникай, Марьюшка! Нам ли быть в печали? Но вообще‑то пошли… Одевайся, милая! Эх, ну и халат у тебя… уж точно – не от Армани.
Они уже вышли на крыльцо, когда Ратников, наконец, вспомнил – зачем, собственно, приходил. Застыл на ступеньке, обернулся:
– Маш, ты рисовать умеешь?
– Да так себе… А что?
– Пошли…
Пошарив в столе, Михаил достал циркуль и обломок скальпеля. Да еще и гильзы! Похоже, что пулеметные… откуда они здесь? Впрочем, не все ли равно?
Циркуль молодой человек оставил себе, подняв оброненную на пол фотопленку, обломок же протянул супруге:
– Видишь плиту? Рисуй на ней разных птичек, ромашки… а над отдушиной – ну, где кирпич выступает – солнышко!
– Обязательно солнышко?
– Обязательно, милая! Очень ты тем мне поможешь.
Ни слова больше не говоря, Маша пододвинула к плите кресло и принялась воплощать в жизнь принципы наивного искусства. Ратников же, разрезав пленку на несколько частей, усердно выцарапывал на каждой циркулем – «бр‑т во фл. кино… звезда по…»… Каждое послание аккуратно вставлял в гильзу…
Закончив, посмотрел на Машу:
– Ты все?
– Угу!
– Да‑а… Неплохо получилось. Прямо – Пикассо!
– А?
– Хорошо, говорю, нарисовала – молодец! – взобравшись на кресло, Миша вытащил из полевой сумки желто‑коричневый браслетик‑змейку. Вытащил кирпич с нарисованным солнышком, аккуратно положил браслет в углубление, после чего с размаху треснул кирпич об пол – Маша даже вздрогнула. Хороший получился обломок – как раз неприметно… заткнуть… то, что нужно! Одно солнышко и сияет!
– Ну, – Ратников отряхнул руки. – Теперь к старому дубку прогуляемся… к тому, дуплистому…
– Знаю. Я на него бусы вешала.
– Их и приметил… издалека еще…
Супруги снова вышли на крыльцо и, косясь на поднимающиеся над мызой клубы черного дыма, пошли по тенистой аллее.
Ратников взял Машу за руку и улыбнулся:
– Кстати, все спросить хочу – ты хоть как тут оказалась‑то?
– Да как… – девушка шмыгнула носом. – Как ты уехал, как‑то под вечер паренек на усадьбу прибежал… Ну, этот… Игорь! Просил позвонить в милицию… Мол, его с дружком похитили. Связали… да он вот развязаться сумел, вырвался… Позвоните, де, срочно! Позвоните… Да у нас, сам знаешь, иногда есть связь, иногда – нет… А я уж смотрю – гонятся за ним двое… Одного узнала – Кнут это был! Кнут Карасевич! Второго потом уж здесь видала – неприятный такой, с глазами, как у снулой рыбы… Я и смекнула, как тебе знак подать: допрежь того дня мы с Темой в лес ходили по ягоды… к амбару кумовкинскому… там обломки синенькие нашли – я и смотрю, браслетик‑то, точь‑в‑точь такой же, как те, желтенькие, Тема говорит – склею, девчонке своей подарю, а я ему – мол, ежели что, так и мужу моему, тебе то есть, тоже интересно будет взглянуть.
Вот, шильников увидав, я про то и вспомнила – схитрила тебе знак оставить – парсуну свою из рамки вынула, подписала… Чтобы ты Тему нашел – он ведь тоже про каких‑то парней говорил, мол, их убежать заставляют… вынуждают, да… Записку‑то оставить побоялась – мало ли, тот, рыбоглазый, прочтет, а спрятать… да сыщешь ли? Да и некогда уже было – по крыльцу сапоги стучали.
– Умная ты у меня!
Машенька улыбнулась:
– Кабы дорога получше была, я б на «Оке»… да подумала – застряну. Да и спохватилась поздно – шильники уже во дворе были. Ой, милый! Этот, рыбоглазый, как глянул! Думала – убьет! Кнут ведь меня узнал, гажья морда, убить советовал. Да только тот, другой, сказал – глаза у меня замечательные, роговицы… Мол, с собой возьмем, пригодится… Взяли. На авто сначала, потом – в амбар кумовкинский привезли, самого‑то хозяина там и не было…
Как понял Миша – там, в амбаре, Машу с ребятами и держали – покуда Какс (с Кумовкиным?), запутывая следы, перегнали к вокзалу «Оку»…
– А уж опосля, – негромко продолжала Марьюшка, – на корабле, на остров этот поплыли. Прямо в авто на корабль и заехали. А здесь, в замке, ничего – обращались добром, кормили… Токмо соседка, Вера, мне все растолковала – что тут за дела делаются! Господи, нешто так можно‑то?
– Можно, милая, можно… Лиходеев в мире полно! И каждый богатства алчет, а как он это богатство себе добудет – все равно. У нас в стране так – не важно, где взял, важно, что богат.
– Плохо, – сокрушенно вздохнула Машенька. – Не по‑людски это, не по‑людски.
Ратников только руками развел:
– Кто бы спорил?!

Положив в дупло гильзы с записками, молодые супруги отправились прямо к мызе, уже почти полностью объятой пламенем. Ватажники Олексы – молодец один к одному – усталые, но довольные, стояли около кучи добра – никелированные ножи, пинцеты, золотые и серебряные монеты – видать, приготовленные специально для обмена – и штук пятьдесят железных ножек от топчанов и стульев.
Михаил скривился:
– И не лень было отрывать?
– Доброе железо! Не лень, – ухмыльнулся Олекса. – В кузнице на мечи перекуем – сгодится.
– Да уж, – Ратников на ходу прикидывал – как все это добро переправить? Да еще самих ватажников около дюжины…
На «мерсе»? Пожалуй… Сами‑то потом уйдут, как‑никак три коричневых браслетика имеются… А синих – из тридцать восьмого в средневековье – один!
Жаль, не спросил Лаатса – сколько человек на одном браслете можно? Сейчас уж не до того…
– Повозки никакой нигде не приметили?
– Как же не приметили, милостивец? – Олекса громко расхохотался и, подозвав Ондрейку с Прутком, приказал: – Тащите свою телегу! Ну, ту, что за причалом нашли.
Подойдя ближе, парни смущенно переглянулись:
– Ой! А нам‑то одним не сладить.
– Парни! Помогите притащить.
В телегу – старую рассохшуюся – все добро и сложили. Часть молодцов по Мишиному указу уселось там же, часть – самые дюжие – впряглись в оглобли. Те, что в телеге – по этому поводу шутили, смеялись:
– Эй, лошадушки! Сенца пожевать не дать?
«Лошадушки» тоже смеялись и отвечали непечатно.
– Ну! Прощевайте, други! – Михаил обнялся с Олексой, потрепал по волосам сидевших в телеге Ондрейку с Прутком, кивнул всем. – Сильно вы мне помогли, век помнить буду! Супружницу мою спасли… и ребят…
Маша поцеловала всех в губы, не поленилась – по очереди:
– Дай Бог вам счастия!
– И тебе, боярыня! Токмо… куда ж мы поедем‑то?
– А вперед! – махнул рукой Михаил. – Вон по той дорожке… А ну, взялись‑ка дружненько… и‑и‑и… р‑раз!
Сдвинувшись с места, телега, под общий смех, ходко покатила по садовой дорожке, мимо объятой огнем мызы.
Ратников быстро догнал повозку и, вытащив заранее приготовленный браслетик – бирюзовый, как весеннее небо – ловко подбросил его под колесо… Послышался хруст… Телега и все сидевшие в ней люди, а также и впряженные в оглобли «лошадушки» – исчезли в один миг, как и не было! Вот так вот взяли и просто растворились в воздухе!
Маше‑то это было привычно, а вот парням…
– Ну, ни фига же себе! – Ромик с Игорьком переглянулись. – Это что ж такое делается‑то, а? Нам что, это все показалось?
– Нет, ребятишки, не показалось, – не стал разочаровывать парней Михаил. – «Назад в будущее» смотрели? Старый такой фильм…
– Ну…
– Ну, вот и здесь – то же самое.
– А мы…
– Сейчас и мы вернемся домой. Потом можете всем рассказать… если поверят.
Парни очумело хихикнули:
– Вот именно… если поверят. Дядя Миша, а мы на машине поедем?
– На машине? – Ратников посмотрел на пижонский «мерс» и улыбнулся. – А почему бы и нет? Чай, комфорт заслужили!
– Да и браслетики экономить надобно, – добавил он уже тише, буквально себе под нос, – может, еще и сгодятся когда.
Дождавшись, когда все уселись, Ратников мягко тронул машину, выворачивая руль на закат, фыркнул двигателем, наезжая на положенный на дороге браслет.
Единственное, о чем он сейчас пожалел – то, что не успел написать письмо местным правоохранительным органам. Впрочем, помогло бы? Ничего, через два года здесь будет советская власть… А Вера Эале – девушка жесткая, памятливая…

Глава 20
Лето. Окрестности Чудского озера
СНОВА ДЕМОНЫ…

Сознание видит в прошлом сотворение настоящего…
Поль Вен. Как пишут историю.
Опыт эпистемологии

Местность вокруг поначалу показалась всем незнакомой. «Мерседес», подернувшись на мгновение синим холодным туманом, неожиданно вынырнул почти у самой воды, едва не въехав в озеро. Ну да, ну да, Лаатс же предупреждал – могут быть и пространственные изменения. Впрочем, и черт с ними – лишь бы в другом повезло, ведь вроде бы все правильно сделал, направил машину на запад…
– Странное какое‑то озеро, – изумленно прошептал Игорь. – Дядя Миша, а мы вообще где?
Ратников и сам бы хотел это знать – где. А еще больше – когда, в какой день явились?
Михаил поднял голову – оранжево‑золотистый шар солнца маячил за кронами сосен. Похоже, дело к вечеру, наверное, часов шесть‑семь…
– Господи! – выйдя из машины, Маша всплеснула руками. – А ведь это – Танаево, парни!
– Да ладно! – не поверил второй побегушник, Ромик. – Мы ж на Проклятом острове были… а это, наверное, далеко…
– Далеко, далеко, – обычно державшийся куда как скромнее Игорь тихонько стукнул приятеля по затылку. – Можно подумать, ты хоть во что‑нибудь врубаешься!
– А, можно подумать – ты…
– Цыц! – Миша настороженно прислушался. – Кажется, едет кто‑то! А ну‑ка глянем…
Выскочив из салона, он подбежал к озерку, раздвинул руками кусты, заметив голубую кабину старого «сто тридцатого» ЗИЛа. Колька Карякин купаться приезжал!
Та‑ак! Ратников облегченно перевел дух – одной проблемой меньше.
– Миша, а мы ведь и вправду – у себя! – указывая на мусорную кучу, радостно закричала Машенька. – Вон, тут и бутылки, и банки, и пакетики разные.
Михаил усмехнулся – да уж, что и говорить – все приметы цивилизации были налицо.
– Что ж, – молодой человек подошел к машине и уселся за руль. – Тогда поехали, что тут время терять?
Негромко заурчал двигатель. Мягко перекатываясь на ухабах, «мерседес» выехал на лесную дорожку и неспешно покатил в сторону поселка. Танаево озеро – это было хорошо, очень хорошо! Сразу отпадала главная проблема – как выбраться с острова. А моторку Горелухину можно и попозже вернуть… не слишком затягивая, понятно.
Михаил улыбался – славно, ах как славно! Напевал даже:
– Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве…
– Пожелай мне удачи в бою, – тонким красивым голосом подтянула Маша. – Пожела‑а‑ай мне…
Вххх!!!
Ратников резко затормозил на развилке. Поворот налево вел в поселок, правый… А стоит ли время терять? Стоит! Не так тут и долго ехать, минут пять‑десять…
Подумав, Михаил решительно свернул вправо.
– Миша! А на кладбище‑то нам зачем?
– Да так… Заедем, посмотрим. Надо!
Он сказал это таким непререкаемо‑уверенным тоном, как обычно говорят на пару родные президент с премьером, демонстрируя глуповатому и доверчивому «пиплу», неустанную об оном заботу.
– Подождите! – доехав до кладбища минуты за три – дорога оказалась на удивление хорошей, – Ратников выскочил из машины и быстро зашагал вдоль могилок. Солнце мелькнуло меж сосен. С гомоном взметнулись вверх жирные вороны и галки.
Нету!!!
Ратников волновался – все же боялся увидеть свежую могилку, венки… «от воспитанников детского дома» и прочие… А не было ничего! Вот тут, под приметной сосною… один нетронутый бугорок. И никакой могилки!
– Господи… Господи! Неужели…
Молодой человек мысленно вспоминал слова благодарственной молитвы… Господи, Господи, спасибо тебе… за все спасибо, за все…
Впрочем, еще не все, не все… вечерело уже, и следовало спешить.
Усевшись за руль, Ратников, не жалея подвески, с рычанием бросил машину вперед:
– А ну‑ка, держитесь! Покатаемся… Летя‑а‑ать утки…
Помчались, подпрыгивая на ухабах, Маша и парни смеялись – здорово им было, словно на американских горках. Вот уже и поворот, вот грунтовка в поселок, можно прибавить скорость… Михаил так и сделал – лети, «мерседес», лети!
Долго лететь не пришлось – километра за три до поселка, перекрывая дорогу, стоял бело‑синий милицейский «форд» с мигалками и надписью «дорожно‑патрульная служба».
Черт! Вот об этом‑то Михаил и не подумал… а надо было бы! И откуда они здесь взялись, интересно? Что, ловят кого‑то?
– Командир, извини, – затормозив, Ратников развел руками. – Документы дома забыл, штраф заплачу любой! Или… может, так договоримся?
– Не договоримся! – резко возразил инспектор. – А ну, выходим из машины, граждане! Так‑так… документиков, говорите – нету?
Гаишников было двое – один, с погонами младшего лейтенанта, толстый, другой – капитан – сутулый, тощий. Капитан, ишь ты! Не просто сержанты… Случилось в районе что?
Мамлей вытащил из кобуры пистолет:
– Вон туда, к дорожке отошли… Бежать не советую!
– А мы и не собираемся! – неожиданно дерзко отозвался Игорек. – Вы пистолетом‑то не размахиваете – не видите, дети перед вами, и женщины…
– Тюленков, ты и впрямь это… пистолет‑то убери, – быстро приказал капитан.
Младший лейтенант подчинился с явною неохотой, а капитан меж тем повернулся к Мише:
– Запаску снимите, молодой человек!
Запаску? При чем тут запаска?
Господи!!! Так это же… Это же он сам, Миша, себе и подсуропил! А кто звонил по телефону доверия и мерзким голосом сообщил о наркоте, якобы спрятанной в запасном колесе ретро‑«мерса»? Хотел курьера подставить… а получилось – себя! Классически, прямо по Черномырдину – хотели как лучше…
Ратников даже не сдержал смеха – ну надо же!
Но запаску снял, ухмыльнулся:
– Ну, нет там никакой анаши, господин капитан!
– Все так говорят – нет, – гаишник недоверчиво усмехнулся и, отойдя к авто, дернул рацию.
Удобный момент бежать! Жалко только Машу с парнями… ничего, этих можно и потом выручить… Вот, еще пару шагов, вырубить толстого – и в кусты. А что делать? Речь‑то о жизни и смерти идет.
– Фиалка, Фиалка, ответь Носорогу!
Ишь ты Носорог! Шутники, однако…
– Слушаю, Носорог, я – Фиалка!
Так… вот еще шажочек…
– Машину нужную нашли, ну, ту, что в ориентировке! Нам бы участкового или опера.
– Так я и есть участковый… Фиалка…
Пора!
– Димыч, ты, что ли?
– Да я, я!
Димыч?! Ратников радостно замер.
– То‑то я и смотрю – голос какой‑то знакомый! Ты вообще где? В поселке? Так давай дуй сюда… мы тут, верстах в трех по танаевской дорожке… Гражданин, вы куда это отошли? Оставайтесь на месте!
А Михаил уже откровенно улыбался, глядя, как на грунтовке появилось быстро приближающееся облачко песочной пыли.
А вот и «нива»! Участковый…
– Хо! Здорово, Миша! Ты что тут – в арестантах? Ого… и Маша здесь! А что за мальчишки?
– Детдомовские… ну, те, что сбежали.
– А, нашлись, значит…
– Купались вот, на Танаеве, Маше вдруг плохо стало – я гляжу, «мерс» стоит, вокруг никого… вот повез в медпункт. А этих по пути подобрал, побегушников…
– Ну вот! Действовал правильно – в случае крайней необходимости! – участковый хлопнул Ратникова по плечу и обернулся к гаишникам. – Это вот тот самый мужик, про которого я вам говорил… Ну, где сегодня в бане будем! Давайте, заканчивайте тут всю бодягу – я за него ручаюсь. А «мерсюк» этот сейчас к опорнику отгоним или лучше даже к усадьбе Мишиной – там точно никто не раскурочит!
– Ладно… – гаишники переглянулись и подобрели. – Раз он дружок твой… доложим – «мерседес» на дороге нашли. Пустой.
Димыч потер руки:
– Вот и славненько! Кстати, машинку эту у складов Николая Кумовкина частенько видят. Приметливая машинка.
– У склада Кумовкина? – настороженно переспросил капитан. – Тогда придется в главк доложить – там по этому Кумовкину целая группа… из Питера даже один приехал – старший опер… Ганзев… Ганжев… Фамилия такая нерусская.
– Может, Ганзеев? – радостно выпалил Михаил.
– О, точно, Ганзеев! А вы… ты его что, знаешь?
– А то! Что, прямо сейчас с ним и свяжетесь?
– Ну да… доложим по рации – враз прилетит. Хотя… он мобильник давал – здесь берет, кажется.
Капитан вытащил из кармана «нокию»:
– Алло… Василия? Это Мешков, из ГАИ… да‑да, тот самый капитан… тут у нас такое дело…
Парни‑побегушники толком ни во что не врубались, но уже над чем‑то хихикали, Маша же радостно обнимала слегка смущенного Димыча.
Ратников подошел к разговаривающему по телефону гаишнику:
– А мне можно пару слов?
– Хм… давай… Василий, тут с тобой один товарищ поговорить хочет… говорит, что знакомый… даю…
Михаил улыбнулся и, приложив трубку к уху, негромко сказал:
– Ну, здорово, Веселый Ганс. Быстро же ты явился!

Оранжевое вечернее солнце скрывалось за деревьями, и Тема смотрел на него с неожиданной тоскою. Почему‑то вспомнились родители… вообще, он их часто вспоминал… но уже давно не плакал – понимал – плачь не плачь, а ничего уже назад не воротишь. Что ж, нужно было жить… А здесь, кажется, было неплохо – ребята вроде бы перестали привязываться, привыкли, да еще с Машей из магазина здорово было поговорить, да с мужем ее, дядей Мишей… ну, еще Светка была… Которой подарил склеенный таки браслетик… и еще кое‑что рассказал, так, самую малость – он же не болтун, а Маша просила не очень‑то распространяться.
Да! Кстати! Надо кое‑что рассказать директору! О красной… бело‑красной машине, что увезла старших парней… Игоря… и Рому, кажется… Да, только вот когда он появится – директор? Говорят, уехал в район. Ну, к ночи, наверное… Или – позвонить? Сообщить… В милицию!
– Ты что такой задумчивый, Темочка?
Алия. Медсестра здешняя. Не очень‑то она Артему нравилась, какая‑то была… ненастоящая, что ли… Словно большая накрашенная кукла. Красивая кукла. И голос ее казался притворным, и – особенно – глаза… Холодные, пустые, страшные!
Брр… И ведь ничего плохого она никому не сделала. А все же – вот не нравилась, и все тут. Тема и сам бы не смог объяснить – почему.
– Алия, а вы не знаете, Иван Андреевич скоро приедет?
– Ой… не знаю. В этот раз к утру, наверное. А что такое?
– Да так… А кабинет его заперт, где телефон? Знаете, кое‑что сообщить срочно надо… в милицию!
– В милицию?!
– Ну, про ребят наших! Игорь и этот… Рома… Их в машину затаскивали, я видел! Сначала одного, потом другого… грубо так…
– В машину? – нервно переспросила медсестра. – А что за машина?
– Не знаю, как называется. Старинная такая, красная с белым.
– Затаскивали… скажешь тоже! Ну, сам подумай, кому они нужны‑то?
– Не знаю… – мальчик задумчиво покачал головой. – А только я видел. Надо в милицию позвонить, да! Раз Ивана Андреевича нету…
Медсестра обернулась на дверь и понизила голос:
– Ты об этом еще кому‑нибудь говорил, Темочка?
– Нет, директора ждал вот…
– Вот и молодец! Вот и правильно! А в милицию мы позвоним, обязательно – по мобильнику…
– Ах да, – смешно сморщив нос, рассмеялся Тема. – И правда.
– Пошли‑ка, малыш, сделаю тебе укольчик. Как всегда – витаминчики… Потом таблеточку дам – на ночь выпьешь.
– А позвонить?
– Позвоним, позвоним… не сомневайся. Кстати, Иван Андреевич, может, еще и вернется. Так что немножко подождем – сначала ему доложим, так уж положено, он же директор все‑таки… Ты посиди вот на кушеточке, а я пока укольчик…
Ловко разбив ампулу, Алия набрала в шприц такую дозу, которой можно было бы усыпить и слона, а уж этот сопливец – точно утром не встанет. Уйдет в иной мир, тихо так, спокойно, никому не звоня и ничего не требуя. А что делать? Иного выхода нет – слишком уж много этот парень увидел. Совсем не то, что нужно. Начнет болтать, он ведь с этой продавщицей, Машей, общается, с мужем ее – а они с участковым дружат. Начнут копать… Эх! Говорила ведь! Ну, зачем такое приметное авто? Пижоны чертовы! И этот кретин Андреич… И чего его в город понесло? Сначала бы организовал отправку, проследил… Черт старый! Все на хрупкие женские плечи взвалил! Расслабился… Да все они расслабились… Самой бы всем заправлять, уж тогда бы все по‑другому было! Четко! Хотя с другой стороны – ну кому до этих детдомовцев дело? Прав, наверное, Иван Андреич – и нечего горячку пороть… Нечего… Но слишком уж любопытного сопливца убрать надо!
Тем более… Алия закатила глаза, испытывая нечто вроде оргазма… убивать – это ведь так приятно! Так…
– А ну, зайчик, дай сюда ручку… Сейчас. Сейчас, комарик укусит…
– Стоять!!!
Вломившиеся откуда ни возьмись люди заломали медсестре руки. Упав на пол, жалобно звякнул шприц… Алия успела наступить на него… ухмыльнулась и тут же завопила:
– Люди добрые! Да что ж это такое делается‑то?! Медработнику руки вяжут! Да еще при детях!
– Помолчали бы про детей, – защелкнув наручники, устало произнес Димыч. – Директор где?

Глава 21
Осень. Окрестности Псковского озера
ГОРЕ ОТ УМА

…и новость эта вызывает волну радости и надежды.
Поль Вен. Как пишут историю.
Опыт эпистемологии

Ратников лежал на диване и поглаживал прильнувшую к нему женушку по животу. Беременна! Маша была беременна, случилось наконец то, чего так долго ждали! Господи… наконец‑то…
По телевизору шел какой‑то нудный исторический фильм – то ли «Русь изначальная», то ли «Ярослав Мудрый», Маша смотрела вполглаза, не особо вникая в сюжет, зевала. Миша тоже зевал, подумывая, не поехать ли завтра поутру на рыбалку? Тем более что Димыч должен был приехать с теми гаишниками. Или они на следующие выходные собирались? Тогда можно и без них, погодка‑то вроде бы ничего наладилась.
– Тем! – потянувшись, позвал Михаил. – Ты как, уроки уже все сделал?
– С утра еще… А что такое? – из соседней комнаты – специально для него отделанной – выглянул Артем – вытянувшийся за лето, подросший.
Документы на опеку давно подали, да что‑то там застопорилось, надо будет знакомых подключить. Или не надо? Обычная бюрократия…
– На рыбалку, говорю, завтра пойдем?
– На рыбалку? – мальчик похлопал ресницами. – Дядь Миша, а мы ж вроде в город, в театр собирались! На «Горе от ума»…
– Ах да! – Ратников смущенно хлопнул себя по лбу, – Точно – «Горе от ума» ведь! И как я мог позабыть? Так мы тебя, Темыч, вечером в интернате и оставим… ничего?
Артем хмыкнул:
– Конечно, оставляйте – чего сто раз ездить? Кстати, я и декларацию с собой заберу, занесу в налоговую.
– Это ты правильно!
– И еще… – мальчишка уселся на диван, рядом, прильнул к Маше, прищурился. – Дядь Миша…
Он так и звал – «дядя Миша, Маша» – большой уже был, почти взрослый…
– Дядь Миша, там новый оптовый рынок открылся. Ну, по запчастям и прочему железу. Может, нам там все брать выгоднее? Я на неделе посмотрю.
– Вот‑вот, – оживилась Машенька. – Посмотри, будь милостив. И не забудь составить точный список, что там есть да почем. Может, не намного там и ниже цены‑то. Зачем тогда старых поставщиков бросать?
Артем важно кивнул:
– Сделаю!
Поначалу, в сентябре еще, Ратников каждый день возил парнишку в школу, в райцентр. Хорошую – гимназию с французским языком. Там и интернат имелся, тоже весьма неплохой, да вот Михаил сомневался – стоит ли отправлять на казенный кошт только обретшего вторую семью пацана? Впрочем, как оказалось, с Артемом и в этом не было проблем. Сам же и предложил – отправьте, мол, нечего каждый день бензин зря жечь, ездить.
– А ты там того, не соскучишься, часом? – Михаил все же засомневался.
– Ну что ты, дядь Миша, там скучать некогда! Да и… если свой дом есть – пять дней в неделю можно и в интернате пожить, не страшно. Тем более – каникулы скоро… ну, не так скоро, но все‑таки…

– Сказал бы я, во‑первых: не блажи,
Именьем, брат, не управляй оплошно,
А, главное, поди‑тка послужи.
– Служить бы рад, прислуживаться тошно.
– Вот то‑то, все вы гордецы!
Спросили бы, как делали отцы?

Маша с Артемом смотрели, затаив дыхание, в Ратников вот скучал. Он бы вообще предпочел что‑нибудь посовременнее, Виктюка или вообще какой‑нибудь концерт из старого русского рока. Да и Чацкий ему здесь не нравился – чем‑то он напоминал доктора Отто Лаатса – такой же суетливый, важничающий. Фамусов тоже не удался – вылитый де Фюнес! И играл соответственно – с ужимками, а ведь это же Фамусов! О Молчалине уж и говорить нечего – совсем какой‑то невзрачный… впрочем, наверное, он именно таким и быть должен.
Все‑таки улучив момент, Миша свалил в буфет, последовав примеру усатенького мужичка в джинсовке, пришедшего на пьесу с женой и дочкой и тоже изнывавшего. Увидев Ратникова, мужичок заулыбался, они тут же и познакомились, мужичка Александром Петровичем звали:
– Можно просто – Петрович.
– А я – Михаил.
– Ну, что, Михаил, грамм по двести накатим? За классическое искусство!
– За классическое – можно и по триста! Только сейчас не буду – увы, за рулем, а ехать не близко. Вот пива баночку, пожалуй, употреблю.
– Ну, тогда и я – по пиву.
Едва сделали по глотку – за искусство, – как у Петровича зазвонил мобильник, и новый Мишин знакомец принялся долго кому‑то объяснять про какие‑то байдарки, палатки, пенки…
Ратников тоже включил телефон, увидав пропущенный звоночек… от Васи Ганзеева. Обрадовался, хлебнул пивка.
– Здорово, Ганс! Что делаю? Да пиво пью… в театре. Не, не, не послышалось. «Горе от ума» дают, интереснейшая, между прочим, версия – Чацкий с Молчалиным – «голубые»… Что ты так разволновался? Шучу! Что? Пять лет? Что‑то маловато… да понимаю, что доказательная база…
Ганзеев рассказывал про суд. Про то, что директор детского дома получил пять лет, а вот медсестра Алия отделалась условным сроком – максимум, что смогли доказать – преступная халатность. Зато Николай Кумовкин с подручными уже второй месяц куковал в следственном изоляторе – дело раскручивалось: как выяснилось, он не только занимался контрабандой металла, но еще и втихаря приторговывал наркотой… на этом, как пояснил Ганзеев, Кумовкина и ловили, выйдя на след заказчиков органов для пересадки. Серьезнейшее оказалось дело – из Пскова и Петербурга следы вели в Украину, в какую‑то крупную частную клинику.
– Ну, дай вам Бог накопать! – прощаясь, от всей души пожелал Михаил.
А Петрович все болтал про свои палатки‑байдарки. Нет, вот перестал. Оба быстро допили пиво и вернулись в зал.
Да‑а, вот так вот. Ну, Алия, вывернулась‑таки, змеища! Впрочем, она в этом деле и не главная вовсе. Хорошо, до Кумовкина добрались! И до директора… ишь, гад, интеллигентом прикидывался!

Не продолжайте, я виню себя кругом,
Но кто бы думать мог, чтоб был он так коварен!

«А Софья‑то ничего! – удовлетворенно подумал Ратников. – И Лиза тоже. Ишь, какие… м‑м‑м… Да, „Горе от ума“ – неплохая пьеса. Что и говорить – классика!»